Квалиа, приговор и Максим Аммосов

Квалиа, приговор и Максим Аммосов

На IX Якутском кинофестивале показали кыргызский фильм «Айтматов». Он о Чингизе Айтматове, его творчестве, тяжёлом детстве после репрессий против отца, цензуре и предательстве близкого соратника. После просмотра зрительница Люция Бурцева сопоставила один из кадров с музейной фотографией. Она пришла к выводу, что на экране использован портрет Максима Аммосова, государственного деятеля, связанного с историей и Якутии, и Кыргызстана.

В этой сцене снимки сжигает антагонист Алмаз Караев. Он пытается скрыть, что происходит из семьи репрессированного, отрекается от памяти отца, а позже раскаивается. Это художественная линия фильма, а не утверждение о реальном родстве Караева с Аммосовым.

Заголовок публикации звучит возмущённо, но сама Бурцева не призывает обвинять создателей в неуважении. Она читает сцену как часть истории о травме репрессий, страхе и отказе от собственных корней. Комментария авторов фильма при этом нет. Мы не знаем, почему выбран именно этот портрет и действительно ли на нём Аммосов. И опознание снимка, и трактовка сцены даны со слов зрительницы.

Показательна эта история не тем, кто прав. Один кадр — узнаваемое лицо, огонь, память о репрессиях  допускает сразу несколько прочтений: оскорбление памяти, рассказ о цене отречения или что-то третье. Выбор между ними делает не кадр, а тот, кто смотрит.

Когда мы говорим «я так вижу», мы обычно имеем в виду, что видим то, что есть на самом деле. Отсюда один шаг до однобокости: если я это вижу, значит, так и есть, а тот, кто видит иначе, ошибается или лукавит.

У философии сознания есть слово, которое помогает этот шаг заметить, так называемая квалиа. Его часто приводят как довод в пользу непререкаемости личного опыта: никто не может знать, что я чувствую. Это верно. Но мне кажется, из этого следует совсем не то, что хочется услышать.

Каково это — видеть

Квалиа — это качественная сторона переживания. Каково это — видеть красный цвет, чувствовать запах лиственницы, испытывать боль. В современном смысле термин ввёл американский философ Кларенс Ирвинг Льюис в книге «Mind and the World Order» (1929).

Томас Нагель в статье «Каково быть летучей мышью?» (1974) показал главное свойство таких переживаний. Можно знать о сонаре летучей мыши всё, что знает физиология, и при этом не знать, каково ей воспринимать мир. У переживания есть точка зрения, и эту точку нельзя одолжить.

Фрэнк Джексон в 1982 году предложил мысленный эксперимент о Мэри. Учёная знает о физике цвета всё, но всю жизнь провела в чёрно-белой комнате. Выйдя наружу и впервые увидев красный, узнаёт ли она что-то новое? Многие отвечают: да, она узнаёт, каково это. Знание от третьего лица не заменяет опыта от первого.

Для нашего разговора важно одно: квалиа принадлежат тому, кто переживает. Целиком их не передать ни словами, ни жестом, ни ссылкой на очевидное.

Где кончается власть первого лица

В одном отношении первое лицо почти непогрешимо. Если мне больно, я не могу ошибаться в том, что мне больно. Никто не вправе сказать: «Вам не больно, вы неправильно поняли». Это законная власть переживания.

Но эта власть кончается ровно на его границе. «Мне больно смотреть на эту сцену» — высказывание о моих квалиа. «Эта сцена оскорбительна» — высказывание о мире. «Авторы хотели оскорбить» — высказывание о чужом сознании. Первое я знаю изнутри. Второе и третье — уже выводы, и они могут быть ошибочными, как любые другие.

Однобокость рождается из подмены, уверенность, которая честно принадлежит переживанию, переносится на толкование. А ведь ощущение очевидности — тоже квалиа. То, что вывод кажется мне несомненным, сообщает о моём состоянии, а не о том, что вывод верен.

Тот же кадр, другой зритель

Если мои квалиа недоступны другому, то и чужие недоступны мне. Это зеркальная сторона той же мысли, и о ней вспоминают гораздо реже.

Вернёмся к сцене с горящей фотографией. Для человека, выросшего в Якутии с этим именем, огонь в кадре может ощущаться как удар по памяти. Кыргызский зритель, возможно, увидит прежде всего историю о страхе и отречении. Что видели авторы, мы не знаем: они этого не объясняли.

Ни одно из этих переживаний нельзя проверить изнутри. Значит ли это, что все правы одинаково? Нет. Значит, что каждое из них — свидетельство, а не приговор. Моя боль сообщает, что сцена задевает нечто важное. Она не сообщает, что имели в виду авторы и как сцену увидят другие.

Однобокое толкование — это попытка говорить от имени всех зрителей, имея доступ только к одному.

Двойной огонь Брэдбери

Этот кадр можно увидеть и иначе, через роман Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту» (1953). Огонь в нём по ходу книги меняет смысл.

В первой половине это огонь уничтожения. Пожарные сжигают книги, а вместе с ними память, мысли и людей. Огонь здесь служит инструментом контроля и упрощения мира. Брандмейстер Битти им любуется: «огонь яркий, огонь чистый». Главная его ценность для Битти в том, что огонь снимает с человека ответственность — неудобную проблему проще сжечь, чем решить.

К финалу огонь становится другим. Монтэг выходит к костру бродяг, которые хранят книги в памяти, и впервые замечает, что пламя не сжигает, а греет. Бомбы стирают больной город, и Грейнджер вспоминает феникса: на пепле можно строить заново. Огонь остаётся огнём, а меняется то, кто и зачем его разжигает.

Если смотреть на сцену из «Айтматова» через эту книгу, Караев оказывается в положении раннего Монтэга. Он сжигает память об отце из страха, как пожарные жгут книги ради спокойствия. Его позднее раскаяние напоминает путь Монтэга от огня, который стирает, к огню, который греет. В таком прочтении кадр не оскорбляет память, а показывает цену её уничтожения.

Это тоже интерпретация, а не подтверждённый замысел авторов. Но она хорошо иллюстрирует главное, даже внутри одной книги один и тот же огонь переживается героем совершенно по-разному. Если квалиа самого Монтэга способны так измениться, странно ожидать, что огонь в кадре вызовет у всех зрителей одно и то же.

Но это не «каждому своё»

Аргумент от квалиа легко довести до абсурда: раз переживания несравнимы, спорить о кадре вообще бессмысленно. Это вторая форма однобокости. «У каждого своя правда» закрывает разговор так же надёжно, как приговор.

Квалиа делают недоступным чужое переживание, но не делают недоступным мир. Можно установить, кто изображён на фотографии. Можно спросить авторов, почему выбран именно этот снимок. Можно проследить, какую роль сцена играет в сюжете. Факты, контекст и аргументы общие, и на них держится разговор людей с разным опытом.

Честно сказать и о другом: само понятие квалиа спорно. Дэниел Деннет в статье «Quining Qualia» (1988) доказывал, что этот термин сбивает с толку и от него лучше отказаться. Но для нашей темы вывод не меняется. Если квалиа существуют, моё переживание приватно и не исчерпывает картину. Если не существуют в привычном смысле, то ощущение «я вижу, как есть» тем более ненадёжный свидетель. По обе стороны спора самоуверенность первого лица ничем не подкреплена.

Говорить от первого лица

Что из этого следует на практике? Мне кажется, довольно простая дисциплина речи. Говорить «я вижу» вместо «это так». Отделять «мне больно» от «меня хотели ранить». Оставлять в высказывании место для того, кто видит иначе. Не из вежливости, а потому что его опыт мне в буквальном смысле недоступен.

Это не призыв молчать о своих чувствах. Переживание — это законный, а иногда единственный повод задать вопрос. Но вопрос и приговор — разные жанры.

Квалиа делают каждого из нас единственным свидетелем собственного опыта. Именно поэтому никто не может быть единственным свидетелем всего остального.

Читайте так же

Процесс: как бездушная машина уволила директора школы…

Якутский след в драме Айтматов: Сенсационная находка на кинофестивале