Краевед Арктики Игорь Чикачёв закончил новую повесть «Матерь дальняя». Автор разрешил публиковать ее частями SakhaLife и газете Аллаиховского улуса Якутии «Путь развития».

Чикачёв Игорь Алексеевич

Матерь дальняя

Повесть

Глава 21. Справедливость тундры

Утро было резким, как взмах ножа по льду. Наконец приехал Санников и собрал людей в избе старосты, он вышел к людям не со словом — с бумагой, записями, которые прилежно вел в своей тетрадке:

— До Пасхи ждать не буду.

Кто должок не отдаст — имущество опишу.

Пауза. Тишина, как напряжённая струна.

И вдруг шагнул вперёд Кислой:

— Не выйдет у тебя, купец. Мы не рабы твои.

Узкие глаза Санникова сузились ещё сильнее:

— Ты, староста, много на себя берёшь.

— Я ровно столько беру, сколько мне Бог дал.

Санников усмехнулся зло:

— Тут Бог мне не указ.

Тут указ — мой товар.

И тут Выступил Оболочка:

— Мы свой долг всегда отдаём и случившиеся долги отдадим по справедливым рыночным ценам. А твои проценты накрученные, которые ты с нас требуешь, это твоя доля.

— И твоя доля — волчья, ищи её в тундре. Они песцов съели.

Мужики молча поддержали, встали плечом к плечу.

Санников обвёл взглядом всех — и вдруг ясно понял: они больше не боятся.

Собаки у саней завыли нетерпеливо — чувствовали хозяина.

Он подтянул воротник, бросил:

— Запомните… вы мне ещё заплатите.

Все — до единого.

И дал знак каюрам, набранным им на Яне.

Караван из шести нарт покатил прочь — надолго или навсегда — никто не знал.

Но в этот миг Зензинов почувствовал:

Тундра встала на сторону людей.

Тревожная тишина наступила после требований долгов от власти купеческой.

Когда снег скрыл последнюю собаку Санникова, никто не закричал радостно.

Все молчали.

Потому что понимали:

Свобода — это не праздник. Это ответственность.

Кислой тихо сказал:

— Мы сегодня как родились заново.

Афониха перекрестила все четыре стороны света.

Пантелей посмотрел на Варвару так, что слова стали лишними.

А Зензинов почувствовал: они ждут его слова.

Он сказал просто: — Ваша правда — теперь и моя правда.

Он понял, что нужно готовить и опубликовать экономические очерки о купеческой торговле на Севере. О завозе купцами спирта, спаивании кочевых народов, о торговых наценках, о грабеже неграмотных и доверчивых промысловиков.

Мужики кивнули. И впервые признали его своим.

Вечером все пошли к Уппару — не за колдовством. За советом.

Старый шаман жил в небольшой юртушке на отшибе села, где протекала тихая речушка, прозванная местными русскими Шаманихой. Это была скорее не юртушка, а маленький балаган или холомо, четырехгранное строение слепленное из 4 наклонных брёвен, опорной рамы строения, соединяющей бревна на высоте трех метров, на которую опирались собранные и ошкуренные наклонные жерди, составляющие стены. Жерди были порыты дерном и мхом. Это было легковозводимое и отапливаемое строение, внешне похожее на чум с открытым отверстием для выхода дыма, но в котором можно было пережить даже суровую зиму, потому что в середине, на небольшом квадратном подиуме размещался открытый очаг. Вроде и топилось холомо по-чёрному, но дым не застаивался. Конструкция, продуманная веками опыта оседлых юкагирских племен. Одна дверь, покрытая невыделанной оленьей шкурой, открывалась вверх и в сторону без петель. По трем краям четырехгранного помещения были размещены уруны (ороны) – спальные места, покрытые оленьим мехом, под которыми хранилась всевозможная утварь. Уппар неподвижно сидел у огня, над открытым огнём костра на крючковатой палке висел медный чайник, шаман всматривался в пламя, будто разглядывал в нём дорогу.

Оболочка покашлял, предупреждая шамана, что люди пришли.

Уппар медленно обвел взглядом пришедших и сказал:

— Земля хранит тех, кто её не предал.

Вы — такие.

Потянулся и достал из-под уруна икону, тёмную от времени.

Ту самую, что помнила поморских отцов.

— Я нашел ее на старой заброшенной заимке у моря. Все люди на ней погибли от черной оспы. Пусть будет в доме у тех, кто бережёт людей,

— сказал Уппар и протянул её… Зензинову.

Тот отшатнулся, то ли от упоминания чёрной оспы, то ли помня о своём светском образовании и атеизме, который он принял, обучаясь в двух германских университетах:

— Я… недостоин… прошептал он

Кислой подошёл, положил грубую ладонь ему на плечо:

— Ты нас не продал. Ты нас услышал.

Оболочка сказал просто:

— Теперь ты здесь — не чужой.

Зензинов принял икону.

Пламя лампы дрогнуло — как будто лица в полутьме улыбнулись.

Он записал ночью — повторяя слова шёпотом:

«Старинные люди сидят на краю холодного океана…

и сто лет живут, и триста — вне шумов больших…

но именно они создали здесь то, что совсем не хотели – форпост матери Руси, матери дальней, многострадальной и от того более любимой. И вот они упорно продолжают держать старую православную Русь в душах своих и вместе со всеми россиянами — Россию на своих плечах. Рухнут они — рухнет и она.»

И добавил то, что понял только здесь:

«Россия начинается не с власти — с семьи.

Не со столицы — с дома, где помнят предков.»

Он поднял икону, поцеловал древнее дерево:

«Они спасли веру России.

Теперь моя очередь — спасти память о них.»

Зензинов не стал больше стеснять семью Оболочки, да и самому было неудобно и несвободно, и, поскольку деньги у него были, арендовал за 10 серебряных рублей на год маленькую избушку у безалаберного бедняка Чихачёва Ивана по прозвищу Алясь (алясить, аляшить – говорить вздор, нести чепуху). Алясь с радостью от свалившегося богатства переселился с семьёй в небольшой балаган. Зензинов заменил камелек в доме на купленную у купцов на Яне чугунную печку, разместил в избушке с удобствами свою библиотеку из полного 29-томного собрания сочинений историка С.М. Соловьева «История России с древнейших времен» и прочей исторической литературы, здесь в тишине и одиночестве читал привезенные с собой книги, вел записи, взялся составлять рукопись задуманной им книги и очерка о купеческой торговле в тундре. Кроме того, у него было несколько договоров с Русским географическим обществом и несколькими музеями Москвы. Он собирал и описывал, шкурки птиц, пытался набивать чучела, но без особого успеха. Лучше всего у него получалась работа фотографа, с собой у него был фотоаппарат и две сотни фотографических пластин. Кроме того, у него с собой был большой запас разнообразных лекарств и он, по мере возможностей, лечил желающих.

В конце зимы, а наступает она в этих местах в середине мая, Зензинов иногда, начитавшись исторической литературы и устав от писанины, ночами в хорошую погоду выходил подышать и полюбоваться звездным небом. Здесь, на макушке планеты, чёрное бездонное небо было чище и прозрачней, казалось, что оно ближе к наблюдателю — протяни руку и можно дотянутся рукой до ближайшей звёзды. Весь Млечный путь с мириадами мелких звездочек виделся очень ясно и отчётливо, зрелище казалось грандиозным, будто специально сотворённым для понимания сущности мироздания. Иногда полыхало на полнеба красочное Северное сияние, называемое здесь Юкагирскими огнями. Зензинов в такие минуты разговаривал сам с собой, — ощущаю нереальность происходящего со мной! Какое полыхание Северного сияния! А девица эта, Аннушка, просто копия моей покинутой Татьяны! А здесь тундра, край Земли! Дальше ничего нет. Там Северный полюс! Там Малая Медведица. Вокруг ледяная пустыня. Шагни в сторону пару шагов – и нет тебя. До России с десяток тысяч верст. Что я здесь делаю?! Я как в старой сказке, оказывается шёл и пришёл туда, незнамо куда! Старинные люди триста лет сидят на краю океана, как сидела старуха на берегу у своего разбитого корыта, и сотни лет вокруг ничего не изменяется. И здесь тоже живут люди, и счастливы в своём неведении другой жизни, другой цивилизации. Нет им дела до царя, революций и мировых потрясений. Спящее Ледяное Царство! Всё застыло здесь и законсервировалось. Хотя, с другой стороны, не просто живут — приспособились к такой жизни, создали арктический вариант цивилизации, сохранили старые русские традиции, религию, язык. Каким же необходимо обладать упрямым характером, чтобы выжить в окружении других народов и сохранить себя? Что им позволило выжить в таких условиях? Церковь, вера? Сами говорят, что попов у них – отродясь не бывало. Можно только удивляться крепости и живучести русского характера.  

Он продолжал рассуждать, казалось, споря сам с собой, — а есть ли он этот русский характер?! Чем я отличаюсь от них? Они убежали от произвола этого государства при его укреплении и централизации, бежали от самодурства и беззакония царской власти! Я боролся с этим государством, хотел его свергнуть, поменять его систему на европейский манер — пусть даже путём террора. А добились мы практически одного – этим государством мы отодвинуты на край земли. Они — за то, что сбежали, я – за то, что боролся. Меня дальше всех сослали – дальше некуда. Дальше через океан — только Америка! Эх, сбежать бы туда! Мне нужно брать пример с этих людей, не потерявших себя в этой бескрайней тундре!

Зензинов заходил в избушку и долго лежал без сна, размышляя о своей бурной жизни эсера, вспоминал родителей, брата и сестёр, друзей – товарищей по партии, много такого, чего нельзя было рассказывать обычным людям – о подготовке и совершении террористических актов, об агентах охранки и тюремных застенках, в которых ему доводилось томиться, о пересылках и о долгом утомительном пути по которому пришлось пройти чтобы оказаться на краю света, здесь в самом глухом захолустье Российской империи, встретить здесь не больше, не меньше потомков знатного боярского рода. Это ли не усмешка судьбы?!

Он опять занимался чтением томов Истории государства Российского С.М. Соловьёва, порой находя поразительные вещи. Среди нудных перечислений архивных актов о боярстве, кто с кем рядился и судился в местничестве, выяснилось, что бояре Чихачёвы неоднократно упоминались в документах эпохи Ивана Грозного. В частности, здесь присутствовала подробная история гонца и посла Мухи Чихачева.

В 1574 году столбовой боярин Чихачев послан был Грозным во время войны со шведами в Швецию с предложением мира. Шведы требовали, чтобы он отдал грамоту им, опасаясь, что грамота написана в неподобающих выражениях, но Чихачев, несмотря на побои и угрозы уморить его голодом или зарубить его топором, не хотел отдать её иначе как в руки короля, как ему было приказано, чего и достиг. Некоторое время он оставался у шведов заложником за шведского толмача, которого Иоанн оставил в России для обучения русских детей шведскому языку. Многие муки перетерпел посол – голод, унижение, тюремное заключение.

Кроме всего этого, один из Чихачевых упоминается в акте о местничестве с князем Шаховским. Чихачев вздумал местничаться с князем Шаховским, но по незнатности своей проиграл дело. Бояре приговорили бить его кнутом, но дьяк Томило-Луговской заявил: «долго ждать», и стал бить Чихачёва палкой с одной стороны, а И. Н. Романов — с другой. Избили и заставили стоять рындой (в почётном карауле) при встрече шведского посольства.

Не эти ли унижения стали толчком к бегству боярского рода Чихачевых вначале на Белое Озеро и далее к студёному Белому морю, а потом поморскими кочами в неведомые дали, на Индигирку реку, — думал Зензинов. Тогда все это согласуется с найденными в архиве документами, заветным письмом главы рода, устными семейными преданиями. Удивительна жизнь – открываются тайны, хранимые здесь почти три столетия.

Были у Соловьёва и сведения об открытии Индигирки казацким отрядом Постника Иванова в 1638 году и строительстве казацких острожков в низовьях и среднем течении реки, хотя никакие русские поселенцы в них не упоминаются, только юкагирские рода, названия которых с окончаниями на – гир. Но один род в низовьях реки все-таки упоминается со странным для юкагиров, но с угадываемым русским значением – олюбенцы, а это как раз на месте будущих заимок русскоустьинцев, там же, где находят остатки древних чандалов. Вот ведь какая загадка…

В дверь тихо постучали.

Это был Пантелей.

— Завтра Пасха, — сказал он.

— Приходи. Ты нам как бы родной.

Зензинов кивнул.

И понял:

Здесь — его миссия.

Здесь — его сердце.

Здесь тоже Россия.

ЭПИЛОГ

(спустя несколько лет)

Многое переменилось на большой земле.

Россия вспыхнула войнами и революциями, как сухая степь в грозу.

Но здесь, у холодного океана, жизнь продолжалась почти так же, как всегда.

Зензинов уехал не сразу. Он предпринял попытку бегства в Северную Америку, но доехал на нанятой им упряжке оленей лишь до Нижнеколымска. Вынужден был вернуться, поскольку там уже знали о его приезде. Его перевели сначала в Верхоянск в столицу округа, а затем в Булун, где он участвовал в экспедиции по промеру дельты Лены. Будучи еще в ссылке, он начал писать книгу о Русском Устье.

Он писал о старинных людях на краю холодного океана.

О тех, кто держит память, когда империи падают.

Он часто вспоминал слова Уппара:

«Земля хранит тех, кто её не предал».

И добавил от себя:

«А люди хранят землю — своим словом».

Так родилась книга-свидетельство.

Там же он написал журнальный вариант своей книги и отправил почтой в Москву в издательство Рябушинского. Он торопился будто боялся: стоит уйти — и память исчезнет, как следы в снежной пороше.

Книга в журнальном виде вышла уже в 1913 году, когда Зензинов был еще в Якутской области. И мир впервые услышал о Русском Устье — о русскоустьинцах, маленьком народце, который не дал старой Руси совсем исчезнуть в метели истории.

Перед отъездом из Русского Устья Зензинов составил опись всех бумаг архива, переписал наиболее ценные документы и грамоты, оставил копии записей их Кислому и Афонихе — семье, которая держала Русское Устье в своих руках. Оболочке, единственному грамотному в селе, он оставил полное собрание сочинений историка Соловьева, которое изучал в ссылке. Потом по нему учились дети и внуки Николая Гавриловича. Один из них, Алёшка Чихачёв, стал учителем истории и краеведом своего села.

Проезжая через Якутск, Зензинов заказал фотографии с фотопластин в ателье у известного фотографа Василия Приютова. Ссыльный эсер, понимая важность проделанной им работы, оставил в областной библиотеке свой подлинный альбом с более чем 120 фотографиями из Русского Устья и своего пути. Часть фотографий была из Булуна с Лены, Яны и Анабара. Фотографические пластинки он увез в Москву, ныне они хранятся в его архиве в Колумбийском университете США. Подлинный этот фотоальбом с надписями, сделанными руками Зензинова, долго, более века, лежал в запасниках республиканской библиотеки и был обнаружен только в 20-х годах 21 века.

Когда началась в стране революционная смута, и новые власти пришли далеко не с милостью, — твердые и старые устои непротивления злу насилием и убеждение, что власть она от бога, помогли людям Русского Устья пройти через беды, не потеряв лица.

Санников больше не возвращался. И землю Санникова никто больше не искал.

Но иногда в сильную пургу кто-то видел вдали чёрную собачью упряжку. Люди крестились и говорили: «Злоба живуча. Но это уже его дорога, не наша». Оболочка постарел — и будто вырос в глазах людей. Его уважали за трудолюбие и справедливость, он постоянно был выборным церковным старостой всего поселения.

Кто-то сказал про него:

«С ним Русское Устье держалось. С ним и держаться будет».

Икона — та, которую передал Уппар, что помнила дальних предков, — недолго висела у Зензинова над столом.

Он при отъезде оставил её в церквушке рядом со Знаменской иконой. Эта икона тоже пропадала на несколько десятков лет – её вывез, фактически украл из церквушки один из экспедиторских, воспользовавшись отсутствием охраны. Тогда много было таких, что снимали иконы даже с могильных крестов. Но прошло много лет и человек этот опомнился, прислал перед своей смертью икону в село, чтоб поставили в храме, через всю страну прислал, поскольку выехал на жительство в центральную Россию. Может быть своим поступком он и спас эту икону от полной пропажи…

В Русском же Устье, когда мир вокруг рушился, активисты крест с церкви спилили, колокол утопили в озере, из церкви сделали клуб, а один из них — самый активный охальник из Знаменской иконы смастерил себе в избе столешницу. (Серебряный с позолотой оклад этой иконы, вернее части оклада, были обнаружены почти через 100 лет при обрушении земляной крыши старой юрты на одной из заимок.)

Старики глухо возмущались такому кощунству, но против активистов и власти никто яро не пошел. Власть она от бога, так рассуждали они. Но активист этот плохо окончил жизнь, семья его тоже пропала при загадочных обстоятельствах, никто род не продолжил его, возможно проклятия людские имели силу материальную.

– Она, власть, нас и здесь через сотни лет догнала и настигла и достанет, когда захочет, — рассуждали старики.

Архив со старыми бумагами по указанию из Якутска в 1924 году сложили в мешки и утопили в начале зимы в проруби. Через пару месяцев пришло новое указание достать архив и переправить в Якутск. Мужики собрались и стали рубить майну вокруг проруби в которую спустили апрхив, рубили пару недель, прорубая сверху пластами лед, чтоб успел намерзнуть снизу. Так постепенно дошли до дна. Получилась ледяная шахта, внизу которой лежал архив в мешках. Все документы раскисли, всё промокло и смерзлось комом. Достали и решили высушить на плоской крыше большого балагана – юрты. Погода была хорошая безветренная. Несколько часов пролежали документы на крыше и вдруг, по рассказам стариков, «упала страшная пурга с ураганным ветром и снегом, все бумаги той пургой по тундре разметало». Так сендуха забрала себе все, что только ей одной принадлежит уже навсегда.

Из новой повести Игоря Чикачёва «Матерь дальняя».

Фото Владимира Зензинова и созданы при помощи ИИ.