Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — Там, где ветер говорит

 

Краевед Арктики Игорь Чикачёв закончил новую повесть «Матерь дальняя». Повесть пока не опубликована, но автор разрешил публиковать ее частями SakhaLife и газете Аллаиховского улуса Якутии «Путь развития».

Чикачёв Игорь Алексеевич

Матерь дальняя

Повесть

ГЛАВА. 13 Там, где ветер говорит

В Русском Устье утро зимой приходит без зари, а ночь наступает без закатов.

Просто ночь становится гуще — и кажется, что тундра делает глубокий вдох перед тем, как заговорить шёпотом ветра.

Санников уехал, не попрощавшись объезжать заимки и стойбища своих должников — только доха его мелькнула в дверях, и сразу собаки взвыли на морозе.

Дума же, покрякивая и вздыхая, устремился своими мыслями, а затем уехал в сторону далёкой восточной колымской протоки Индигирки, к своей заимке Лундино, а его «не торопите» ещё долго висело в воздухе, словно табачный дым или наваждение.

Зензинов остался сидеть у лампы, наблюдая, как огонёк её дрожит. Свет бросал длинные тени — Оболочка казался усталым богатырём, а Александра Петровна — хозяйкой древнего рода, на плечи которой легла вся тяжесть суровой земли.

Пантелеймон, весёлый и дерзкий в любой час, на этот раз молчал — рядом тихо сидела Варвара, прижимаясь к нему плечом, будто её тоже тревожило то, что только что было сказано.

— Ишь ты… — произнёс наконец Оболочка, не поднимая глаз с потрёпанной книги долгов, — опять Санников хвост трубой задрал. Списочки-то свои пересмотрел… кому жить до весны, а кому и без собак остаться… Вынудит всё распродать ведь…

Он поднял голову, и в глазах его была тревога, спрятанная глубоко, как огонь в снегу.

Зензинов медленно кивнул:

— Вы боитесь его?

— Не боюсь, — жёстко ответил Оболочка. — Но знаю: в его руках наша жизнь, хлебная мука, наши ножи, топоры, наши пули. Мы без него — как без рук… а он без нас — останется без прибыли. Вы правы, Владимир Михайлович, здесь она «Земля Санникова» всю тундру нижнеиндигирскую, всех промысловиков, он закабалил.

Повисла долгая пауза.

— Негоже одному человеку над всеми верх держать, — добавил он уже тише. — Но по-другому у нас пока не бывало.

Вот она, власть, подумал Зензинов.

Не погоны и не законы — а склад мануфактуры в лабазе и записи в кожаной тетрадке.

С улицы внезапно донёсся вой.

Низкий, тревожный, будто сама метель предупреждала.

— Вьюга начинается, скоро пурга падёт — бросил Пантелеймон и поднялся подойти к двери.

Зензинов невольно вслушался.

Ветер бился о стены, как будто пытался войти и сказать что-то очень важное.

— Владимир Михайлович, — тихо начала Александра Петровна, ставя на стол миску с горячей ухой. — А у вас-то семейство где? Мать-отец? Не тоскуют ли бедные да сирые без вас?

Он замер, глядя в пар над большой сковородой с рыбой.

— Тоскуют… наверное, — ответил он после долгой паузы. — Но пути назад сейчас нет.

И добавил, больше себе, чем кому-то:

— У каждого свой способ служить России…

Оболочка внимательно на него посмотрел:

— Россия… — проговорил он с другой, особой интонацией. — Она-то нас помнит, думаете?

Зензинов улыбнулся печально:

— Очень хочется верить.

Сёстры вновь выскочили к лампе, стряхивая снег — значит, собаки успокоились, Пантелей захлопнул дверь.

Анна тихо прошептала Зензинову, будто о страшном секрете:

— Дума бает… коли купец к весне долги подымет — уйдём семьёй на нижние алазейские пасти, сами жить станем… станем колымским купцам пушнину сдавать, они, говорят с Америкой торгуют. Шхуны приходят летом в устье Колымы, а с Алазеи в пол пути будет чем с Индигирки. Только никому не байте!

Зензинов взглянул на неё удивлённо:

— Бунт?

— Не-е… — фыркнула она. — Мы не буяны. Мы просто жить хотим. Сами.

Эти слова прозвучали простыми и сильными, как сказка, в которую верят всем сердцем.

Ночь уже обняла дом.

Ветер бился в окна, и Зензинов почувствовал — он не сможет оставаться в стороне.

Эти люди, эти песни, строганина, этот снег без края — уже запали ему в душу глубже, чем все идеологические книги.

Он глянул в окно — и вдруг ясно понял:

Здесь решается не только их судьба.

Здесь он сам будет испытан.

Свет лампы качнулся — как будто мир кивнул в ответ.

Глава 14. Человек из большого мира

Вернулся Пётр Стрижёв так, как приходят только люди Севера — без лишнего шума, как будто всегда был рядом и просто вышел за угол. Собаки залаяли едва заметно — скорее от уважения, чем от тревоги. Дверь распахнулась, и морозный воздух забил в избу, а вслед за ним Пётр, в меховом капюшоне, с застуженными щеками и глазами, в которых было больше дорог, чем усталости.

— Господи! — вскрикнула Александра Петровна. — Вернулся Петруша! Милый братец!

И кинулась к нему, обнимая так, словно боялась вновь потерять.

Оболочка поднялся почтительно — уважают в Русском Устье тех, кто видел то, что они только по рассказам слыхали.

Пантелеймон — быстро, но крепко — обнялся с дядькой. Варвара смущённо спряталась за печью: герой экспедиции, ходивший по морям, был для неё, как легенда.

Зензинов посмотрел на Стрижёва и подумал:

— Этот как раз тот человек, на котором держится связь Русского Устья с миром.

Пышные лихие усы и появившаяся в дороге короткая щетина, выцветшая гимнастёрка — и взгляд путешественника и бывшего военного, привыкшего принимать решения.

— Далече шлялся? — спросил Оболочка, скрывая улыбку.

— Из Ожогина приехал — коротко ответил Пётр. — На почте задержали. А тут весточка, Санников ездит кругами по должникам своим, должен был к вам заехать — думаю, и мне как не заехать к сестре. Да санниковский обоз догнать — так ехать до Яны — 500 верст ведь, надёжней бы вышло.

Снял шапку — на висках иней, как серебро.

Он взглянул на Пантелея — прищурился, будто оценивая:

— Ну, жених… не обманул своих ожиданий. Когда решили свадьбу править?

Как дела Варвара? — перевёл взгляд на Варвару.

Пантелеймон с гордостью:

— Варвара хочет осенью после ледостава.

Стрижёв кивнул, и Варвара облегчённо выдохнула.

В тундре такое одобрение дороже благословения.

Они уселись. Чай зашумел в самоваре.

Пётр отогрел руки над камельком, и постепенно из него стал выходить человек разговора.

— А Колчак где теперь? — наконец спросил Оболочка, будто давно ждал момента.

Пётр отпил чай и посмотрел в пламя, как в далёкий огонь на другой стороне океана:

— На Балтике он служит. Новые мины и торпеды испытывает.

Герой, что уж говорить. Часто мне снятся походы с ним и японская война. Бои там страшные были. Он там ранен был и в плен попал, потом освободили. А я санитаром служил, минули меня пули и раны

Да и барон Толль – учёный и добрый человек часто снится…

Мы ведь его так и не нашли.

Он замолчал. В избе стало тише, чем на улице.

Зензинов впервые увидел, как смерть друга живёт в человеке дольше снега. Он попросил:

 — Пётр Иннокентьевич, вижу, вы — человек бывалый, Александра рассказывала, что вы в экспедиции барона участвовали? Землю Санникова искали? Расскажите поподробней о ваших приключениях.

Стрижёв, задумавшись и глядя в огонь камелька, начал рассказывать:

 — Экспедиция научная была, описывали и наносили на карту берега России от Мурманска и Архангельска до Яны и Индигирки. Лёд изучали – гляциология называется, снега толщину, ветра и всякое такое, записи в журналах вели. Дело не в Земле Санникова, хотя и была такая задача — подтвердить наличие неведомой земли, названной Геденштормом в честь промышленника Якова Санникова. Вот из-за неё фактически и сгинул барон Толль. Одержим он был этой идеей, лет за 20 до этого уже пытался он пройти за острова, да льды морские помешали.

Зензинов, с интересом слушая, перебил рассказчика попутным вопросом:

 — А какое отношение Яков Санников имеет к вашему купцу, и как вы попали в Мурманск?

Петр Стрижёв, глянул на него внимательно и видя большой интерес, Зензинов, записывал все в блокнот, ответил:

 — Да внук он его! Был ещё один внук — известный купец Яков Фёдорович Санников, двоюродный брат нашего, только умер он, четыре года как минуло. Тот меценатом был, помогал барону Толлю деньгами и прочим… (После паузы, задумавшись): а собак с Индигирки и Яны взять Амундсен рекомендовал барону Толлю. Он их лучшими считал по рабочим качествам. Вот нас двоих со Степаном Расторгуевым и с 20 собаками отправили в Мурманск. Сначала на лошадях до Иркутска, а потом железной дорогой. Собак в клетках деревянных везли.

Зензинов удивился:

 — Так вас с Расторгуевым Эдуард Толль в состав Русской полярной экспедиции официально зачислил?

Пётр, чуть приосанившись:

 — Да, граф-барон определил меня личным помощником и каюром лейтенанта Александра Колчака, но, когда морем шли на шхуне «Заря», я, как и все, матросом был, вахты стоял да за собаками ухаживал. Был на полном довольствии и окладе.

Зензинов, заинтересовавшись и оторвав взгляд от записей, произнёс:

 — Интересно. А что делали-то?

— Я же говорил. Исследовали береговую линию, измеряли километраж, устанавливали по секстанту точные координаты мысов, промеряли глубины, изучали и записывали особенности льда. Мы вдвоём с Александром Васильевичем несколько тысяч километров на нартах прошли. Он теперь, говорят, контр-адмиралом стал, — повторил Стрижёв.

— А медали у вас за что?

— Одна — за участие в экспедиции, другая — за русско-японскую войну.

— А всё-таки, почему Толль сгинул, из-за Земли Санникова?

— Ну, это особая история! Остался он на острове Бенетта и хотел добраться по льду налегке до этой мифической Земли Санникова, а осенью его забрать должна была шхуна «Заря», да не смогла пробиться. Она хоть и оббита была медными листами, но ведь не ледокол! Капитан вскрыл пакет, оставленный бароном Толлем на такой случай. Там был приказ идти «Заре» в устье Лены на зимовку…- ответил ему Стрижёв. И он надолго замолчал, глядя в горящие угли камелька.

Потом как бы очнувшись, продолжил:

 — Ему бы, графу-барону, на Новую Сибирь пойти – там запасы большие продуктов заложены были – юколы одной только 45 пудов, а они напрямую на материк пошли и сгинули.

— А что же он так не осмотрительно? Он же опытный зимовщик и полярник был, неужели не знал?

Пётр, вновь задумавшись:

 — Может быть их большой опыт и подвел. С собой у них были большие длинные лыжи, чтоб через трещины переходить и байдарки, чтоб полыньи переплывать. Палатки, спальники и прочее. Видно, сильно торопились – не захотели зимовать, пошли на авось. Мы когда их искали, нашли записку: «Уходим на материк, запасов пищи на восемнадцать суток». В общем — сгинули, а как — никто не знает. Может медведь белый неожиданно напал, может в полынью попали…

Вечная им память! – Перекрестился Стрижёв, глядя на иконы и лампадку под ними в Красном углу избы.

— А когда их хватились-то? —  попытался уточнить Зензинов.

— Все участники экспедиции думали, что Толль с товарищами перейдёт зимовать на большие острова — там базы специально делали. А Колчак тогда с предварительным отчётом отправился в Якутск, чтобы телеграфировать о результатах. Тут его и застало известие, что не пришли Толль и оставшиеся с ним люди. Что делать?! Домчался Александр Васильевич без остановок на перекладных лошадях до Иркутска, там на поезд. В Санкт-Петербурге 7 января в Рождество провели срочное заседание Академии наук – приняли рискованный план Колчака по спасению пропавшей партии, денег дали на спасательную экспедицию.

Зензинов: — Опоздали?

Пётр: — Мы могли их застать, если бы они зазимовали. С большим риском для жизни на китобойной лодке — вельботе мы полтора месяца добирались до острова Бенетта, а потом столько же обратно. Зря рисковали. Всё впустую.

Зензинов: — Сам погибай, а товарища выручай!

Пётр: — Да, уж отчаянный лейтенант был и справедливый. На войне потом ранение получил, в плену у японцев мы вместе были, да передали нас потом в Россию через Красный Крест. Такие люди, как он, живота своего ни за товарищей, ни за Россию не пожалеют!

Зензинов при этих словах Стрижёва задумался, но ничего не сказал, мысли обуяли его:

 — Вот ведь и такой категории люди в России имеются, и их, по всему видно, большинство. Любят Родину с такой властью, какая есть, какая им досталась, порой страдают от этой власти, но любят. Родину и впрямь не выбирают! А вот власть? Получается: бежать от власти – она всё равно достанет, как достала русскоустьинцев, предки которых от опричнины ушли в глухие места, на край земли! Пытаться силой её спихнуть и по-новому устроить, как делал я, – заработает огромная государственная машина подавления. Что лучше? Все задумались, замерли напряженно.

Повисла долгая пауза. Слышен только треск дров в камельке.

Через некоторое время Пётр оживился:

— Да и у меня вестей горы. Слухи ходят — над Европой тучи собираются. Германия недовольна разделом колоний, это ведь из-за неё русско-японская война случилась. Стравили нас с японцем империалисты. Говорят, война скоро будет. Большая. А как война — так всё переменится… Он говорил негромко, но слова были тяжёлыми, как северный лёд.

Зензинов слушал — и невольно сравнивал: Колчак — герой Империи. Он патриот и несомненно любит Россию и её людей.

А сам он, Владимир Зензинов — террорист, бросавший бомбы в Империю, взорвавший её полицейское отделение в столице. Он тоже любит Россию и её людей, но хочет изменить её систему для улучшения жизни всех граждан. Он тоже в душе патриот России.

И вдруг ему, убеждённому эсеру и террористу стало неловко за некоторые свои поступки, раскачивающие государственные устои, приведшие к ослаблению России. Он смутился, но ничего не сказал, потупив взгляд.

Стрижёв заметил этот взгляд — и усмехнулся:

— Не бойся. Здесь тюрьмы нет. А в тундру и охранка не пройдёт.

Он протянул руку.

Зензинов пожал — крепкая, сухая ладонь, без лишних слов.

— В сендухе всё как на ладони, — сказал Стрижёв. — Здесь всё видно, как есть.

Без газетной брехни. Без суеты.

Здесь Россия — настоящая.

А не та, что в столицах состоит из показухи, гордыни и казённых приказов.

Эти слова попали прямо в сердце Зензинова.

Потому что именно это он уже начал понимать.

И начать сомневаться — в себе прежнем.

Позже, когда все разошлись, Зензинов и Стрижёв остались вдвоём.

— Скажи, Пётр Иннокентьевич, — тихо начал Зензинов. — Ты столько видел, столько прошёл… Ты ради чего служишь?

Стрижёв посмотрел в окно, где бушевал ветер.

— Ради того, чтобы Россия не потеряла себя.

А как уж она будет называться — царством или республикой — пусть умники решат.

Мне бы только, чтоб народ наш не потерял память.

Он перевёл взгляд на Зензинова: — Может, ты и для того сюда прислан. Выписывать не только приговоры власти, но и описывать судьбы людей. Сказав это, он поднялся и пошёл спать.

А Зензинов остался сидеть у лампы, понимая, что получил ответ, который, возможно, перевернёт всю его дальнейшую жизнь.

Из новой повести Игоря Чикачёва «Матерь дальняя».

Фото Владимира Зензинова и созданы при помощи ИИ.