Михаил Булгаков: Так меня все-таки напечатали?

SakhaLife продолжает проекты с доктором социологических наук, профессором Агамали МАМЕДОВЫМ. На этот раз в серии интервью, которых не могло быть, Михаил Булгаков, русский писатель, драматург, театральный режиссер и актер.  

Шестьдесят лет назад началась первая публикация «Мастера и Маргариты», романа, которого его автор так и не увидел изданным.

Интервью, которого не могло быть. Хотя с Булгаковым в этом никогда нельзя быть окончательно уверенным.

А.К.: Михаил Афанасьевич, вас запрещали, не печатали, снимали Ваши пьесы. Вы проиграли государству?

Булгаков: Разумеется. Государства вообще чрезвычайно сильны в соревнованиях с покойниками. Особенно пока те живы.

А.К.: Но в итоге победили Вы.

Булгаков: Не торопитесь. Я умер в сорок восемь. Если это победа, хотелось бы ознакомиться с условиями поражения.

А.К.: Однако Ваши книги читают, пьесы ставят, ваше имя знает весь мир.

Булгаков: Это очень утешительно. Весьма. Особенно посмертно.

А.К.: И все—таки Вас пытались заставить замолчать, но не получилось.

Булгаков: Получилось.

А.К.: Почему?

Булгаков: Потому что молчал я при жизни, а говорю сейчас.

А.К.: Но вы продолжали писать.

Булгаков: Писать и быть услышанным совсем не одно и то же. Первое зависит от писателя, второе иногда от людей, которых литература вообще не интересует.

А.К.: И это Вас не останавливало?

Булгаков: Останавливало. Не надо делать из меня памятник раньше времени.

А.К.: То есть вы боялись?

Булгаков: Конечно.

А.К.: Неожиданно откровенно.

Булгаков: А чего стесняться? Храбрость человека, которому ничто не угрожает, — один из самых дешевых товаров на рынке добродетелей.

А.К.: Но принято считать, что настоящий художник должен быть бесстрашным.

Булгаков: Кем принято?

А.К.: Потомками.

Булгаков: Вот потомки пусть и будут бесстрашными. Желательно задним числом. Это у них особенно хорошо получается.

А.К.: Тогда давайте о современниках. Почему власть вообще боялась писателя? У Вас не было армии, партии, газет.

Булгаков: Зато у меня был читатель.

А.К.: Это опаснее армии?

Булгаков: Иногда. Армия выполняет приказ. Читатель после хорошей книги начинает думать.

А.К.: Вы действительно считаете литературу такой могущественной?

Булгаков: Нет. Иначе писатели давно управляли бы государствами.

А.К.: А они не смогли бы?

Булгаков: Господь миловал. Человек, способный три недели выбирать одно прилагательное, совершенно непригоден для управления железными дорогами.

А.К.: Получается, власть и писатель обречены конфликтовать?

Булгаков: Необязательно. Власть очень любит писателей, особенно мертвых. С ними, наконец, удается обо всем договориться.

А.К.: А живых?

Булгаков: С живыми постоянно возникают организационные трудности.

А.К.: И какие?

Булгаков: Они иногда пишут.

А.К.: Тогда поговорим о фразе, которая пережила едва ли не все остальное: «Рукописи не горят».

Булгаков: Я уже начинаю жалеть, что написал ее.

А.К.: Почему?

Булгаков: Потому что для писателя особенно опасны удачные формулировки. Через некоторое время люди перестают читать книгу и начинают цитировать фразу.

А.К.: Но Вы сами сожгли первую редакцию романа.

Булгаков: Именно поэтому я располагаю некоторой экспериментальной базой. Рукописи прекрасно горят.

А.К.: Но роман Вы восстановили.

Булгаков: Да. Сгорела бумага. Необходимость написать роман — нет.

А.К.: Значит, запрет делает писателя сильнее?

Булгаков: Иногда. А иногда ломает. Не надо романтизировать несчастье. Голод не улучшает стиль, страх не добавляет таланта, а травля не является литературной премией.

А.К.: Но существует миф, что художнику необходимо страдание.

Булгаков: Обычно этот миф особенно нравится людям, которые собираются обеспечить художнику необходимые условия.

А.К.: А Вам страдание что-нибудь дало?

Булгаков: Да. Страдание.

А.К.: И все?

Булгаков: Вам мало?

А.К.: Тогда зачем Вы продолжали писать?

Булгаков: Потому что однажды творчество перестает быть выбором. Отказаться от него — значит отказаться от части себя.

А.К.: И это невозможно?

Булгаков: Возможно. Но только потом приходится жить с человеком, который отказался.

А.К.: С собой?

Булгаков: К сожалению, от него эмигрировать труднее всего.

А.К.: Раз уж Вы сами произнесли это слово, давайте поговорим об эмиграции.

Булгаков: Вот теперь интервью действительно начинается.

А.К.: В 1930 году Вы написали письмо правительству СССР с просьбой дать Вам возможность работать или отпустить за границу. Вы действительно хотели уехать?

Булгаков: В тот момент — да.

А.К.: Навсегда?

Булгаков: Когда человеку перекрывают воздух, он сначала просит открыть окно. Маршрут дальнейшего путешествия обсуждается потом.

А.К.: Когда Вам позвонил Сталин, на его вопрос, действительно ли Вы хотите уехать из Советского Союза, Вы ответили, что русский писатель не может жить вне родины.

Булгаков: Было такое.

А.К.: Но незадолго до этого сами просили Вас выпустить. Не видите противоречия?

Булгаков: Вижу. Я его прожил.

А.К.: Тогда почему остались?

Булгаков: Потому что можно одновременно хотеть уйти из места, где тебе не дают жить, и не хотеть жить нигде, кроме этого места.

А.К.: А страх?

Булгаков: Конечно, был.

А.К.: Насколько свободным может быть ответ, если вопрос задает человек, которому невозможно сказать «нет»?

Булгаков: Вот теперь Вы добрались до сути. Иногда власть даже не должна приказывать. Достаточно, чтобы человек знал, что она может.

А.К.: Это и есть самоцензура?

Булгаков: Нет. Самоцензура начинается позже, когда человек уже не замечает, что думал иначе.

А.К.: Давайте все—таки о Сталине.

Булгаков: Я подозревал, что избежать этого человека даже после смерти будет затруднительно.

А.К.: Он много раз смотрел «Дни Турбиных». Вам это льстило?

Булгаков: Разумеется.

А.К.: Даже несмотря на то, кем был Ваш зритель?

Булгаков: Особенно учитывая, кем был мой зритель.

А.К.: Вы считали Сталина умным?

Булгаков: Было бы довольно странно считать глупым человека, который сумел заставить огромную страну жить внутри его воли.

А.К.: Вы сейчас им восхищаетесь?

Булгаков: Вот удивительная человеческая привычка. Если признать ум человека, которого есть основания бояться, немедленно подозревают в любви к нему.

А.К.: Тогда что Вы к нему испытывали?

Булгаков: Страх, благодарность, злость, надежду.

А.К. (удивленно): Благодарность… за что?

Булгаков: После его звонка мне дали работу во МХАТе.

А.К.: Но Ваши произведения продолжали запрещать.

Булгаков: Поэтому в списке была и злость.

А.К.: Вы надеялись, что Сталин лично Вас защитит?

Булгаков: Иногда.

А.К.: Не унизительно ждать милости от человека, чья система Вас душит?

Булгаков (после паузы): Да.

А.К.: И все?

Булгаков: А Вам требуется, чтобы я сейчас красиво оправдался?

А.К.: Хотелось бы лишь честный ответ.

Булгаков: Человек, загнанный в угол, редко выглядит так величественно, как его потом изображают биографы.

А.К.: То есть вы готовы признать слабость?

Булгаков: Я признаю человека.

А.К.: А где заканчивается страх и начинается несвобода?

Булгаков: Страх, когда не говоришь того, что может не понравиться.

А.К.: А несвобода?

Булгаков: Когда начинаешь верить, что и говорить было нечего.

А.К.: Вы много говорите о страхе. Но сами постоянно смеялись над тем, чего боялись.

Булгаков: Именно поэтому и смеялся.

А.К.: Смех как защита?

Булгаков: Иногда. Иногда оружие.

А.К.: Что власть переносит хуже: обвинение или насмешку?

Булгаков: Насмешку. На обвинение можно ответить. Опровергнуть. Арестовать обвинителя.

А.К.: А на смех?

Булгаков: Попробуйте издать постановление, что с завтрашнего дня это не смешно.

А.К.: Издавали.

Булгаков: Именно. И становилось еще смешнее.

А.К.: То есть юмор опасен для власти?

Булгаков: Только для той, которая не уверена в себе.

А.К.: А над чем нельзя смеяться?

Булгаков: Над чужой беспомощностью.

А.К.: Значит, над властью можно?

Булгаков: Если она могущественна — переживет.

А.К.: А если не переживает?

Булгаков: Значит, мы несколько переоценили ее могущество.

А.К.: Михаил Афанасьевич, а если бы Вы жили сегодня?

Булгаков: Наконец-то.

А.К.: Что «наконец-то»?

Булгаков: Я все ждал, когда вы перестанете расспрашивать меня о мертвых и начнете расспрашивать о живых.

А.К.: Хорошо. Сегодня опубликовать текст можно без разрешения редактора. Интернет, социальные сети, миллионы читателей. Казалось бы, мечта Булгакова осуществилась. Сегодня писателю стало легче быть свободным?

Булгаков: А вы уверены, что сегодня цензор обязательно должен сидеть в кабинете?

А.К.: А где еще?

Булгаков: Например, у вас в кармане.

А.К.: Телефон?

Булгаков: Нет.

Булгаков: Страх остаться без одобрения.

А.К.: Но сегодня человек может написать, что угодно.

Булгаков: Может.

А.К.: Значит, он свободен.

Булгаков: А Вы всегда говорите все, что думаете?

А.К.: Нет.

Булгаков: Почему?

А.К.: Иногда это неуместно, иногда может обидеть другого человека.

Булгаков: Это называется воспитанием. А теперь добавьте: «Иногда я боюсь, что меня осудят».

А.К.: Иногда боюсь.

Булгаков: Вот и появился цензор.

А.К.: Но человек всегда зависел от мнения других.

Булгаков: Разумеется. Только раньше требовалась рыночная площадь, чтобы узнать, что о тебе думают все идиоты. Теперь достаточно телефона.

А.К.: Вас бы сегодня отменяли.

Булгаков: Меня уже отменяли. Вы просто придумали этому более модное название.

А.К.: Есть разница. Но теперь отменяет не только государство. Иногда это делает общество.

Булгаков: Это, конечно, чрезвычайно утешает отмененного.

А.К.: Но общество имеет право осуждать автора.

Булгаков: Конечно.

А.К.: А требовать убрать его произведения?

Булгаков: Вот здесь начинается знакомая музыка. Сначала человек говорит: «Я не хочу это читать». А потом: «Этого не должен читать никто».

А.К.: И становится цензором?

Булгаков: Цензором-любителем. Они иногда опаснее профессионалов.

А.К.: Михаил Афанасьевич, давайте все—таки поговорим о книге, от которой вы так старательно уходите.

Булгаков: Я не ухожу. Я все надеялся, что хоть одно интервью со мной обойдется без кота и сатаны.

А.К.: Не обойдется. Вас не раздражает, что для миллионов людей Булгаков прежде всего автор «Мастера и Маргариты»?

Булгаков: Раздражает. Я написал довольно много.

А.К.: Ревнуете?

Булгаков: К роману?

А.К.: К Воланду.

Булгаков: Это уже неприличный вопрос.

А.К.: Значит, угадал.

Булгаков: Профессиональная ревность — чувство интимное.

А.К.: Но Вы сами сделали его таким обаятельным.

Булгаков: Вот именно. Ошибка молодого автора.

А.К.: Вам было за сорок.

Булгаков: Ошибка автора среднего возраста.

А.К.: Почему читатель так любит Воланда?

Булгаков: Потому что читателю приятно видеть силу, которая наказывает людей, которые хуже него.

А.К.: Но Ваш Воланд восстанавливает справедливость.

Булгаков: Нет. Вы путаете справедливость с эффектным возмездием.

А.К.: А в чем разница?

Булгаков: Справедливость должна существовать и тогда, когда никто не аплодирует.

А.К.: А Воланд?

Булгаков: Воланд любит сцену.

А.К.: Как писатель?

Булгаков: Осторожнее, профессор.

А.К.: Опять ревность?

Булгаков: Уже раздражение.

А.К.: Значит, я близко.

Булгаков: Значит, вы рискуете получить роль в следующей редакции.

А.К.: Представим, что Воланд снова приезжает в Москву. Что бы его удивило?

Булгаков: Что почти ничего не изменилось.

А.К.: Прошло почти сто лет.

Булгаков: Люди сильно переоценивают влияние календаря на человеческую природу.

А.К.: Квартирный вопрос?

Булгаков: По-прежнему актуален?

А.К.: Более чем.

Булгаков: Тогда мой литературный прогноз оказался точнее многих экономических.

А.К.: А театр Варьете ему понадобился бы?

Булгаков: Зачем? Вы сказали, у всех есть телефоны. Пол-Москвы ежедневно показывает незнакомым людям, как прекрасно живет другая половина Москвы.

А.К.: То есть Воланд остался бы без работы?

Булгаков: Напротив. Получил бы огромную аудиторию.

А.К.: А Бегемот?

Булгаков: Кот стал бы популярнее всех.

А.К.: Опять профессиональная ревность?

Булгаков: Профессор, я написал роман о Христе, Пилате, любви, трусости, свободе и дьяволе, а человечество выбрало кота.

А.К.: Тогда главный вопрос о Воланде. Он — зло?

Булгаков: Да.

А.К.: Но он помогает Мастеру, возвращает Маргариту, наказывает подлецов.

Булгаков: Вы опять путаете справедливость с эффектным возмездием.

А.К.: Почему же Ваше зло иногда выглядит нравственнее людей?

Булгаков: Для того чтобы человек оказался хуже дьявола, ему вовсе не обязательно совершать что-нибудь грандиозное.

А.К.: А чего достаточно?

Булгаков: Немного трусости, немного выгоды, равнодушия. И каждый раз — хорошее объяснение самому себе.

А.К.: То есть главное зло — не Воланд?

Булгаков: Конечно, нет.

А.К.: А кто?

Булгаков: Вы опять хотите фамилию.

А.К.: А вы опять уходите от прямого ответа.

Булгаков: Потому что зло чрезвычайно удобно персонифицировать. Назвал злодея — и сам уже как будто на стороне добра.

А.К.: А где тогда проходит граница?

Булгаков: Внутри человека.

А.К.: А внутри Понтия Пилата?

Булгаков: Вот теперь оставим Воланда.

А.К.: Почему?

Булгаков: Потому что Вы наконец дошли до человека, который в моем романе действительно страшен.

А.К.: Пилат страшнее дьявола?

Булгаков: Несравнимо.

А.К.: Почему?

Булгаков: Дьявол знает, кто он. А Пилат знает, как поступить правильно.

А.К.: Но поступает иначе.

Булгаков: Именно.

А.К.: Есть жестокость, предательство, зависть, алчность. Почему Вы выделяете именно трусость?

Булгаков: Потому что для многих других она прекрасно работает посредником. Человек редко просыпается утром с мыслью: сегодня я совершу подлость.

А.К.: А с какой просыпается?

Булгаков: Сегодня я постараюсь избежать неприятностей. А вечером иногда выясняется, что пришлось немного промолчать, немного отвернуться, немного согласиться. Немного предать.

А.К.: Вы почти не оставляете разницы между осторожностью и трусостью.

Булгаков: Нет. Осторожность говорит: «Я вижу опасность». Трусость говорит: «Пусть вместо меня заплатит другой».

А.К.: Тогда Пилат — трус?

Булгаков: Да.

А.К.: Но он ведь не робкий человек. Он —- воин.

Булгаков: Поэтому он мне и был нужен. Человек, который не боялся смерти, испугался последствий собственного нравственного поступка.

А.К.: Но если спасение невиновного человека грозит Пилату гибелью, разве мы вправе его судить?

Булгаков: Мы вообще обожаем судить человека за тот выбор, которого сами никогда не делали.

А.К.: Значит, оправдаем Пилата?

Булгаков: Нет. Понять страх — не значит оправдать поступок.

А.К.: Но где проходит граница?

Булгаков: Между «я боюсь» и «поэтому пусть погибнет он».

А.К.: Тогда вопрос, который Вам не понравится. Вы сами были трусом?

Булгаков: Был.

А.К.: Когда?

Булгаков: Не превращайте исповедь в протокол.

А.К.: Пилат заплатил за свою трусость двумя тысячами лет бессонницы. А Вы?

Булгаков: А Вы думаете, для этого обязательно нужна лунная площадка?

А.К.: Что было Вашим наказанием?

Булгаков: Память о словах, которые не сказал. О моментах, когда был осторожнее, чем хотелось бы потом помнить.

А.К.: Значит, Пилат — отчасти Вы?

Булгаков: Пилат — отчасти каждый, кто хотя бы однажды знал, как правильно поступить, и поступил иначе.

А.К.: В том числе Булгаков?

Булгаков: Особенно Булгаков. Иначе зачем мне было столько лет его писать?

А.К.: Но многое определяла эпоха.

Булгаков: Осторожнее. Это самое соблазнительное оправдание.

А.К.: Почему? Эпоха создает обстоятельства. Иногда чудовищные.

Булгаков: Создает. Но эпоха ничего не подписывает. Подписывает человек.

А.К.: И ответственность остается на человеке?

Булгаков: А на ком еще?

А.К.: На системе.

Булгаков: Система — замечательный обвиняемый. Огромная, безликая и никогда не сидит напротив вас на скамье подсудимых.

А.К.: Но Вы же сами были ее жертвой.

Булгаков: Именно поэтому знаю, как опасно объяснить системой все. Однажды выяснится, что никто ни в чем не виноват.

А.К.: Как это случается?

Булгаков: Все просто выполняли, молчали, берегли семью. Все просто не хотели неприятностей. Просто хотели переждать сложные времена. Все самое страшное начинается со слова просто.

А.К.: Тогда, что такое смелость?

Булгаков: Не отсутствие страха. Смелость начинается там, где человек решает, что есть вещи страшнее собственного страха.

А.К. (после паузы): А что для Вас было страшнее?

Булгаков: Однажды понять, что я больше не говорю то, что думаю.

А.К.: Если бы можно было вернуться назад, Вы были бы смелее?

Булгаков: Сейчас — разумеется.

А.К.: Почему Вы улыбаетесь?

Булгаков: Потому что теперь моя смелость ничего не стоит.

А.К.: Значит, ответа нет?

Булгаков: Есть. Я хотел бы быть смелее.

А.К.: Михаил Афанасьевич, Маргарита ради любимого мужчины становится ведьмой и отправляется на бал к сатане. Это любовь или Вы просто очень высокого мнения о мужчинах?

Булгаков: Если женщина ради мужчины готова летать голой над Москвой, формальности сделки уже несущественны.

А.К.: Все-таки Вы очень высокого мнения о мужчинах.

Булгаков: Об одном конкретном.

А.К.: О Мастере?

Булгаков: О себе, разумеется.

А.К.: Насколько Маргарита — Елена Сергеевна?

Булгаков: Настолько, насколько вообще литературная героиня может быть женщиной, которую любил автор.

А.К.: Но Елена Сергеевна вошла в Вашу жизнь, когда Вам было тяжело, и осталась. Она спасла Вас?

Булгаков: Не люблю это слово.

А.К.: Почему?

Булгаков: Потому что мужчинам очень нравится рассказывать, как женщина их спасла. Получается красиво: он творил, страдал, погибал, а она почему-то должна была заниматься его спасением.

А.К.: Но Маргарита именно спасает Мастера.

Булгаков: Да.

А.К.: Почему не наоборот?

Булгаков: Потому что я все-таки реалист.

А.К.: Но за что Маргарита вообще любит Мастера? Он сломлен, отказывается от романа, от нее, от самого себя.

Булгаков: Любовь вообще отвратительно разбирается в резюме.

А.К.: Но что-то же она в нем увидела?

Булгаков: Конечно. Его.

А.К.: Этого достаточно?

Булгаков: Для любви… иногда да.

А.К.: А любовь оправдывает все?

Булгаков: Нет. Любовь, которой требуется право на любую подлость, слишком похожа на эгоизм с хорошей рекламой.

А.К.: Но Маргарита громит квартиру Латунского.

Булгаков: Я сказал, любовь не оправдывает.

А.К.: Почему Маргарита, получив возможность попросить у Воланда что угодно, сначала просит за Фриду?

Булгаков: Потому что иначе ее любовь к Мастеру стоила бы значительно меньше.

А.К.: Почему?

Булгаков: Любить одного человека и не замечать чужой боли — еще не обязательно любовь. Иногда это просто очень красиво организованный эгоизм вдвоем.

А.К.: То есть милосердие важнее любви?

Булгаков: Не люблю соревнования между добродетелями.

А.К.: Тогда зачем Вам Фрида?

Булгаков: Чтобы читатель понял: Мастера спасает не просто женщина, которая его любит, а человек, который обезумев от собственной боли, способен заметить чужую.

А.К.: Почему у Мастера вообще нет имени?

Булгаков: А зачем оно ему?

А.К.: У всех есть.

Булгаков: Вот именно. Имя связывает человека с миром: прошлое, положение, биография. Мастер от всего этого отказался.

А.К.: Даже от собственного имени?

Булгаков: В первую очередь.

А.К.: А «Мастер» — это кто? Гений?

Булгаков: Необязательно.

А.К.: Тогда почему Мастер?

Булгаков: Потому что один человек так его назвал.

А.К.: Маргарита.

Булгаков: Да.

А.К.: Получается, его величие существует прежде всего в ее глазах?

Булгаков: А человеку обязательно требуется государственная комиссия по признанию величия?

А.К.: Давайте жестче. Маргарита сильнее Мастера?

Булгаков: Да.

А.К.: Она борется. Он сдается. Она идет за ним буквально к дьяволу. А он даже не пытается найти ее.

Булгаков: Да. Но давайте вспомним Анну Григорьевну Сниткину. Чем не пример самоотверженной любви к Федору Михайловичу, человеку, не лишенному многих пороков? Любовь женщины не умаляет таланта Мастера.

А.К.: Тогда почему роман называется «Мастер и Маргарита», а не «Маргарита и Мастер»?

Булгаков: Профессор, Вы решили спустя шестьдесят лет отредактировать название?

А.К.: Я пытаюсь восстановить справедливость.

Булгаков: Не трогайте. Воланд уже пытался.

А.К.: Но что Мастер вообще дает Маргарите?

Булгаков: Возможность быть собой.

А.К.: Только?

Булгаков: Вы произносите «только» так, словно это мало.

А.К.: А разве много?

Булгаков: Большинство живет рядом с теми, при ком вынуждено быть немного другими людьми. Найти человека, рядом с которым тебе не приходится редактировать себя, — это очень много.

А.К.: Вы сейчас говорите о Мастере и Маргарите?

Булгаков: А Вы как думаете?

А.К.: Мне кажется, уже не только о них.

Булгаков: Тогда не портите хороший момент уточняющим вопросом.

А.К.: Михаил Афанасьевич, странная вещь: все спрашивают Вас о Воланде. А почему почти никто не спрашивает о Боге?

Булгаков: Потому что дьявол, профессор, всегда лучше работает на афише.

А.К.: И Вы ему в этом помогли.

Булгаков: Не начинайте опять.

А.К.: Хорошо. Тогда Иешуа. Ваш Иешуа очень не похож на церковный образ Христа.

Булгаков: Потому что я писал роман, а не икону.

А.К.: Он кажется почти беззащитным.

Булгаков: «Беззащитный» — странное слово для человека, чьи слова переживают тех, кто его казнил.

А.К.: Но он не сопротивляется.

Булгаков: Вы опять путаете силу с возможностью ударить в ответ.

А.К.: А в чем его сила?

Булгаков: В том, что Пилат может распоряжаться его жизнью и все-таки не может заставить его стать Пилатом.

А.К.: А Вам нужна была вера?

Булгаков: Следующий вопрос.

А.К.: Почему?

Булгаков: Потому что некоторые вопросы человек задает не писателю.

А.К.: А кому?

Булгаков: Себе.

А.К.: Почему Мастер не заслужил свет?

Булгаков: Вы уверены, что покой — это наказание?

А.К.: Ему дан покой, но не свет?

Булгаков: Да.

А.К.: Почему?

Булгаков: Потому что свет — это не медаль за хорошо написанный роман.

А.К.: Тогда что такое свет?

Булгаков: Не знаю.

А.К.: Вы автор.

Булгаков: Именно поэтому знаю границы своих полномочий.

А.К.: А покой?

Булгаков: Дом, сад, вечер. Маргарита рядом. Возможность снова работать. Разве этого мало?

А.К.: И это счастье?

Булгаков: Возможно.

А.К.: Почему «возможно»?

Булгаков: С возрастом человек осторожнее обращается со словом «счастье».

А.К.: А что тогда нужно для счастья?

Булгаков: Чтобы рядом был тот, с кем не скучно молчать. Чтобы осталось дело, к которому хочется вернуться утром. И чтобы ночью никто не постучал в дверь.

А.К.: Очень немного.

Булгаков: Попробуйте получить.

А.К. (закрывая блокнот): Мы начали наш разговор с вопроса, на который так и не ответили.

Булгаков: Я надеялся, Вы забудете.

А.К.: Кто победил?

Булгаков: Кто и кого?

А.К.: Вы и власть. Вас не печатали, Ваши пьесы запрещали. Вы умерли, не увидев «Мастера и Маргариту» опубликованным.

Булгаков: Аргументы в пользу противника довольно убедительные.

А.К.: Но в 1966 году началась первая журнальная публикация романа. Прошло шестьдесят лет.

Булгаков: Значит, рукописи все-таки не горят.

А.К.: Вы это уже говорили.

Булгаков: Нет. Тогда это говорил Воланд.

А.К.: Опять ревность?

Булгаков: На этот раз — авторское право.

А.К: Шестьдесят лет роман читают, переводят, экранизируют, а людей, которые запрещали Ваши произведения, почти никто не помнит.

Булгаков: Вы опять подводите меня к победе?

А.К.: Да.

Булгаков: А я опять отказываюсь.

А.К.: Почему?

Булгаков: Потому что человек, которому не дали нормально работать при жизни, не обязан считать компенсацией собственное бессмертие после смерти.

А.К.: Но все—таки история рассудила.

Булгаков: Хорошо. Давайте проверим. Вы помните фамилию человека, который запрещал мои пьесы?

А.К. (задумавшись): Нет.

Булгаков: А «Дни Турбиных» помните?

А.К.: Конечно.

Булгаков: «Собачье сердце»?

А.К.: Разумеется.

Булгаков: «Мастера и Маргариту»?

А.К.: Михаил Афанасьевич…

Булгаков: Ну вот.

А.К.: Что «вот»?

Булгаков (вставая): А вы все спрашиваете, кто победил.

А.К.: Подождите. Последний вопрос.

Булгаков: Вы уже задавали последний.

А.К.: Этот действительно последний. Если человек пишет книгу, картину, музыку и однажды понимает, что это никому не нужно, что бы Вы ему сказали?

Булгаков: А ему самому нужно?

А.К.: Допустим.

Булгаков: Тогда пусть продолжает.

А.К.: Даже если не напечатают?

Булгаков: Да.

А.К.: Даже если запретят?

Булгаков: Да.

А.К.: Даже если никто не прочитает?

Булгаков (улыбнувшись): Профессор, Вы разговариваете с человеком, который умер за двадцать шесть лет до первой публикации своего главного романа (он открыл дверь). Неужели Вы все еще ждете от меня другого ответа?

Дверь закрылась. А.К. остался один. На столе лежал раскрытый блокнот. А рядом — книга, которой здесь раньше не было. А.К. взял ее в руки. На обложке было написано: «Мастер и Маргарита». Он машинально посмотрел на дверь.

Из коридора донесся голос: «И кота не трогайте. Это, к сожалению, уже бесполезно».

А.К. рассмеялся. Интервью закончилось. А разговор — нет.

Читайте так же Гость из Будущего — интервью, которого не могло быть

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Об авторе

Мамедов Агамали Куламович, доктор социологических наук, профессор, завкафедрой коммуникативных систем социологического факультета МГУ. Автор 55 научных книг. Входит в число высокорейтинговых отечественных учёных (индекс Хирша — 50). Член Союза Писателей. Лауреат Правительственной Премии в области культуры.

С отличием окончил школу в Баку и с красным дипломом философский факультет МГУ. Стажировался и читал лекции в зарубежных университетах, по приглашению работал в Амстердамском университете.

С 1984 года по 2007 год работал в городе Якутске: преподавал в Якутском государственном университете имени М.К. Аммосова, был проректором ЯЭПИ, некоторое время был заместителем мэра г. Якутска.

С 2007 года живет в Москве: работал проректором в Академии труда и социальных отношений, в настоящее время заведует кафедрой коммуникативных систем социологического факультета МГУ.

Эксклюзивно пишет для рубрики «Футуролог» СИ SakhaLife.