Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — Путь к пастям

Краевед Арктики Игорь Чикачёв закончил новую повесть «Матерь дальняя». Повесть пока не опубликована, но автор разрешил публиковать ее частями SakhaLife и газете Аллаиховского улуса Якутии «Путь развития».

Чикачёв Игорь Алексеевич

Матерь дальняя

Повесть

Глава VIII — Путь к пастям

Несмотря на тревоги и долги, жизнь требовала своего:

У каждой семьи промышленников были пасти, штук по 250 и более, и участки тундры вдоль проток и вдоль моря, где охотились на песца. Пастники были здесь средствами производства, богатством, капиталом — они  уже не одну сотню лет передавались по наследству в семьях и поселенческих родах.

Без пастей зиму не пережить. Не добудешь песца, не продашь купцу, не будет муки и сахара, чая, мануфактуры, сетей, веревок, конского волоса, скобяных изделий. Как тогда жить, как древние юкагиры с каменными топорами и копьями?

Впроголодь… голод и раньше наступал в этих местах, вымирали семьи, не доживая весной до нового улова рыбы, если мало её заготавливали летом и осенью в путину. Погибали собаки от чумки, мор наступал неожиданно и не на чем было ездить на дальние богатые озера для подлёдной ловли. Поэтому собак берегли, дело доходило порой до того, что кормящие матери грудью выкармливали щенков, если суки гибли от чумки. Тема собак и их качеств была основной темой бесед промысловиков. Многие знали всех собак в «лицо», по масти и по кличкам, знали их особенности и способности.

*Сендуха — тундра, земная твердь;

*Пасти — промысловые ловушки на песца;

Пантелеймон, сияющий как северное солнце в редкий ясный день, собрался показать Зензинову свои места, которые хотел ранее показать Варваре.

Тот согласился сразу: ему нужны были заметки, коллекции, измерения — поручения Русского географического общества ждали исполнения.

Подготовка заняла полдня.

Застоявшиеся собаки рыли снег от нетерпения, вожак тянул упряжь, будто уже слышал запах Новой Земли.

Варвара поправляла на Пантелеймоне тёплый кушак:

— Не забудь рукавицы – *коколды, не потеряй их в пути. И… возвращайся живым.

Она сказала просто, но сердце её дрогнуло.

Стрижёв подошёл проводить к упряжке — проверил узлы, погладил вожака:

— Поезжайте. Будьте осторожны. Дорога злая. Ветер — как волк: стоит зазеваться — загрызёт.

Сказал это спокойно, но взгляд его был серьёзен.

И вот — они в пути.

Тундра — белая, бескрайняя, немая.

Только скрип полозьев и собачий лай портили тишину — но без них тишина и вовсе стала бы страшной. Быстрым темпом проехали верст двадцать до начала пастника Оболочки. Путь по пастнику обычно пролагался большой петлей, чтобы одним рейсом охватить и проверить все пасти и вернутся в исходную точку. От пасти до пасти примерно верста. Проверить все 250 пастей это означает проделать путь в 250 верст. Сейчас такой задачи не стояло, предстояло проверить два десятка пастей и вернуться без ночёвки домой.

Пантелеймон говорил громко — чтоб не дать морозу заледенить мысли:

— Вон там первая пасть!

Дальше — вторая, у протоки. После третьей пасти — чандалы* покажутся…

*Чандалы — юкагирские древние жилища

*Коколды – верхние меховые рукавицы из оленьего камуса

Зензинов усмехнулся:

— Вот, Николай Гаврилович, карту вам словами растолковывал — красочно «нарисовал», — вспоминал он слова Оболочки, — и только словами. Ты по ней как бы в своей памяти ориентируешься?

Пантелеймон обернулся:

— Тут иначе нельзя. Бумаги нет. Карт экспедиционных — тем более. Неправильно скажешь дорогу — христианскую душу загубишь! Ничего, я привычный, с детских лет с тятей ездил.  Все знаю, не заблудимся!

Он перекрестился — коротко и сосредоточенно.

Чем дальше — тем сильнее злится ветер.

Снег летит стеной — небо с землёй сливаются в одно белое ничто.

Собаки сбавили ход.

Пантелеймон нахмурился:

— Не нравится мне эта пурга… Пора вернуться. Еще немного пройдём и повернём к дому. Сядь, Михалыч! Я — вперед!

Он шагал по снегу, проверяя наст — где хрупко, где держит.

Потом остановился, поднял руку:

— Тихо…

Зензинов прислушался.

Сквозь вой ветра прорезался другой звук — низкий, гулкий, будто тундра сама разговаривала.

И тогда перед ними вырос человек, а за ним был небольшой чум.

Чум его, сшитый из оленьих шкур, стоял за его спиной, скорее не чум, а тордох – походный чум на одного человека, лицо его, покрытое сетью морщин, было наполовину закрыто головным убором из целиком снятой шкуры гагары и украшено перьями большого ворона, на груди поблёскивали костяные подвески. Глаза — узкие, внимательные. Взгляд жёсткий, пронизывающий насквозь. Он молча разглядывал пришедших.

Пантелеймон прошептал:

— Уппар…

Шаман.

Тот, кто «не говорит по-русски, но всё понимает и всё слышит»

Тот, про кого говорили — творит чудеса.

Уппар сделал несколько шагов вперёд.

Коснулся ладонью груди Пантелеймона — он словно проверял сердце.

Потом взял кусок твердого снега, тронул им Зензинова… и медленно посмотрел ему в глаза.

В этой тревожной тундровой полутьме Зензинов будто увидел — себя со стороны.

Чужака, пришедшего понять людей, которых нельзя понять умом.

Шаман кивнул — будто признавая право чужака на путь.

И отвернулся, указывая рукой в белую мглу — туда, где спрятаны пасти и судьба.

— Пойдём мы… там ещё две пасти проверим и домой — сказали губы Пантелеймона.

А сердце — заучило новый страх: тундра сама решила их в начале пути не пропускать, а после встречи с Уппаром вдруг пропустила.

Позже Зензинов запишет:

«Если Бог есть, Он здесь. В молчании. В ветре. В глазах шамана — язычника Уппара. Русские ведь тоже были язычниками ещё тысячу лет назад. А здесь они среди тех, кто остался со своею древней языческой верой, людьми — на краю мира».

И путь продолжился.

Глава IX. Белая мгла

После того как они проверили две последние ловушки и сложили обе закоченевшие тушки песцов в мешок, тундра сомкнулась вокруг нарты, как волны вокруг лодки.

Снег перестал падать хлопьями — он летел стеной, без начала и конца.

Мир исчез — остался только ветер, скрежет полозьев и редкие выкрики Пантелеймона:

—  Возвращаемся! Держись рядом! Не отставай!

Собаки работали из последних сил, шерсть и подшерсток их забились влажным снегом, летящим со скоростью пронизывающего ветра.

Тундра уже не казалась землёй — она была живой силой, которая не любит чужаков.

Зензинов понимал — надо бы остановиться, но Пантелеймон упорно шёл, ведя нарту по льду вдоль берега реки.

Он знал эти места — или верил, что знает.

И вдруг — треск.

Нога Пантелеймона провалилась — тонкий лед под ним треснул и разошелся в стороны.

Лёд! Полынья! Вода! Откуда она взялась в такой холод?

Вода, чёрная как ночь образовала промоину во льду и скрыла ее под мягким новым снегом.

Пантелеймон раскинул руки в стороны и рванулся, но холод ледяной воды мгновенно охватил его, медвежьей хваткой.

— Михалыч! — крикнул он, и голос его уже был отчаянным.

Зензинов, ухватившись одной рукой за заднюю часть нарты, бросился было к нему — и только чудом не улетел следом в полынью. Потом сообразил, лёг на живот, и с трудом стал подталкивать к полынье нарту задом, с трудом преодолевая сопротивление упирающихся собак. Но собаки, кажется, понимали, что они делают, хотя и боялись, но сильно не рвались вперед. Опытный передовик, старый вожак сдерживал их прыть.

— Хватайся за нарты, крикнул он Пантелею сквозь вой ветра,

— Пантелеймон просунул руку до локтя за крайний копыл нарты — пальцы его уже почти окоченели и заледенели на ветру, зубы казалось звенели от напряжения.

Собаки потянули нарты прочь от полыньи, скользя и скребя когтями по льду.

Через мгновение, которое казалось вечностью, Пантелеймон оказался на снегу.

Руки его дрожали так, будто долго били в колокол. Его трясло.

— Нельзя… останавливаться, — выдохнул он сквозь клацанье зубов. — Замёрзнем… И он, распинав ногами верхнюю твердую корку сугроба, принялся кататься для того, чтобы пересохший на морозе кристаллический снег впитал воду из парки, из штанов, из коротких охотничьих унтов — щеткарей.

Через пару минут он весь покрылся ледяной снежной коркой как панцирем, стало теплее, снежная корка предохраняла его от холода, но встала колом, идти он уже не мог. Взгляд его метался между небом и землёй — как у зверя, загнанного в угол.

И тут снова появился из серой мглы Уппар. Как будто материализовался из самого ветра. Каркнул вороном и зашептал заклинания.

Стихло. Пурга унялась.

Он что-то коротко бросил Пантелеймону на своём языке — тот даже не попытался понять.

Шаман при помощи Зензинова затащил парня на нарты и накрыл шкурой — и Пантелеймон мгновенно притих.

Глаза его закрылись. Тело расслабилось — тепло вернулось и растеклось по груди и конечностям.

— Он слышал нас сердцем, — пробормотал сквозь полусон Пантелей.

Зензинов потрясённо смотрел:

— Он… что спит? — спросил Зензинов у шамана Уппара, но тот что-то бормотал на своём.

— Он живёт, — сказал из-под шкуры Пантелеймон едва слышно.

— Так у нас говорят.  Я почти отогрелся.

Уппар кивнул Зензинову, взялся за повод у передней собаки, которая на него даже не огрызалась, а молча тянула упряжку, повёл упряжку за собой.

Вдали, сквозь снежную дымку, начали проступать тёмные низкие силуэты каких-то бугров – очевидно давно заброшенных юкагирами чандалов — тесных узких полуземлянок. Это были укрытия, вырытые в капищах — норах песцов, там не было выходов вечной мерзлоты. Песцы, эти странники арктической тундры, хитрые и изворотливые, знают где рыть норы. Низенькие полуземлянки сверху были заложены сухим плавником, ветками тальника и дерном, который пророс и укрепился травой. Уппар распинал ногами сугроб у входа в чандалы и откинул плетённую из тальника крышку.

Когда Зензинов с Пантелеймоном наконец на четвереньках забрались в чандалы и расстелили походные «постели», Зензинов рухнул на оленьи шкуры, тело его стало будто чужим. Было темно, сухо, пахло песцовой псиной и шкурами. В склепанной самим рукоделом Оболочкой походной печурке запалили небольшой костерок. Огонь быстро разгорелся и дым повалил через короткую трубу, которая лишь слегка торчала через продух в крыше. Порывы ветра порой задували дым внутрь и тогда он наполнял ноздри путников, но потом его быстро выдувало сквозь щели. Вскоре потеплело.

Пантелеймон, согретый, постепенно приходил в себя.

А Уппар же, закрыв вход в землянку крышкой, привязал собак, которые тут же свернулись калачиками на снегу в ожидании кормежки. Шаман бросил им по одной мороженной ряпушке из взятого с собой путниками корма, а сам сел, накинув на плечи как бурку кавказца тордох, неподвижный, как памятник самому себе в бескрайней тундре. Лицо его смуглое, морщинистое было бесстрастным, словно было вырублено из старого корня смолянистой лиственницы.

Шаман смотрел на белую мглу — будто молча разговаривал с ней. Он ждал знаков.

В этот миг Зензинов вдруг ясно понял:

Его наука здесь — ничто.

Его знания — только тень.

Шаман же — хранитель жизни.

Зензинов смотрел на дремлющего Пантелеймона и иногда поглядывал из щели в крышке на Уппара с благодарностью и затаённым страхом одновременно.

— Михалыч… — прошептал вдруг хрипло Пантелей. – Видишь, как он пургу остановил, он очень сильный шаман. Он может вороном прилетать с вестями, сядет на крышу и смотрит на людей, каркает. Прилетал к нам как то, отец его сразу узнал. А потом сам Уппар при встрече с отцом рассказывал, что тогда-то прилетал, видел, чем мы занимаемся и каркал 7 раз, мол сообщал, что приедет посетить нас через неделю. Шаман знает дорогу везде. Но если он скажет — назад идти нельзя…

Пантелеймон не договорил.

Но Зензинов понял: шаман ведёт не только по земле. Он ведёт по судьбе.

Ночь была долгой.

Пурга вновь бесновалась, пытаясь сорвать крышку, продолжая выть и ломать.

Но в маленьком тёмном старом чандале жизнь держалась крепче ветра.

Перед тем как уснуть, Зензинов записал в темноте:

«Сегодня я понял: человек здесь — гость.

И тундра решает, кому она хозяйка, а кому — могила».

Читайте так же Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — Пантелеймон и Варвара

Из новой повести Игоря Чикачёва «Матерь дальняя».

Фото Владимира Зензинова, Петра Стрижева и из архива семьи Чикачевых.