Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — Тёплый свет среди снегов

Краевед Арктики Игорь Чикачёв закончил новую повесть «Матерь дальняя». Повесть пока не опубликована, но автор разрешил публиковать ее частями SakhaLife и газете Аллаиховского улуса Якутии «Путь развития».

Чикачёв Игорь Алексеевич

Матерь дальняя

Повесть

Глава 15. Тёплый свет среди снегов

Ночь прошла, как скрип старых нарт — неторопливо, с редкими вспышками метели.

А утром Русское Устье ожило так, будто никакие тревоги никогда в нём не водились.

Собаки тянулись и зевали, люди выходили к прорубям, женщины торопились к печам, дочери их послушно повторяли движения матерей и бабушек. И только ветер помнил вчерашние разговоры — да унес их далеко в тундру.

Дом Оболочки снова стал маленьким островком тепла. В нём всегда было чем заняться: строгали и гнули полозья, чинили сети, женщины пряли пряжу из собачьей шерсти и шили промысловую одежду, а главное — пели.

Сначала тихо — будто боялись спугнуть доброе утро.

Потом смелее:

— Ой, ты, степь широка-а-я…

Своих песен про тундру широкую не было, но были старинные русские песни и былины, которые русскоустьинцы любили рассказывать в длинные вечера и полярные ночи, когда бушевала пурга. Они, поскольку были поголовно неграмотными, рассказывали и пели их наизусть, почти как якутские олонхосуты исполняли Олонхо, боясь отступить от старых текстов хотя бы на слово. Если это порой случалось, то слушатели оживлялись, иногда бросали исполнителю:

 — Врёшь ведь, парень, шухума, понапраслину баешь, — и это было весьма обидно. Почти позорно. И тогда исполнитель надолго замолкал, уступая место своему другому роднику.

Пантелей держал голос уверенно, Варвара вторила ему чуть в стороне — робко, но чисто.

Александра Петровна вытирала руки о фартук и улыбалась в усмешку, нет у молодых больших забот: пусть поют, пока можно.

Зензинов слушал — и чувствовал, как в песне нет ничего случайного.

Каждая нота — защита от одиночества.

Позже он помогал Варваре в хозяйстве и учился многому у неё.

Учился резать строганину так, чтобы стружки были прозрачны, как лёд, а на каждой стружке с краю оставалась полоска подкожного рыбного жира.

Учился говорить северные слова, в которых мороз скрыт даже в гласных.

— Рыба-то сегодня совсем подморённая, уснулая — сказала Варвара. — Вот на праздник — совсем «сварок» будет.

— Какой сварок? — удивился Зензинов.

Она покраснела, опять перепутала русские слова: — Наварим ухи, настряпаем пирогов. А вы думали — Пантелей шутил?

Он смутился и поклонился чуть смешно:

— Поздравляю. От всей души.

Ваш союз — это… как свет среди снегов.

Варвара улыбнулась так, будто в комнате стало теплее.

Днём пришёл Уппар — как всегда без стука, тихий, как тень полярной лисицы — песца.

Он сел ближе к огню и вынул из-за пазухи маленькую мешковину.

— Вот. Вам, Владимир, — тихо сказал он, — чтоб видели… что тут было раньше, чем мы.

В мешковине оказался камень — гладкий, с вырезанными странными знаками.

Письмо до всякого письма.

— Этот камень откуда, чьё это? — спросил Зензинов.

— Духов давних, — ответил шаман.

— Люди пришли и ушли — а камни остались.

— Мы друг друга пока терпим.

— А как дальше будет — только ветер ведает.

Он посмотрел на Зензинова испытующе:

— Ты не только книжный человек. Ты — слышащий. Ты меня услышал, а я тебя. Отправили и оставили тебя тут.

Сказал — и вышел, пропал, как всегда.

Зензинов так и не понял, что хотел сказать шаман, но долго вертел камень в руках.

Символы не поддавались разуму, но суть чувствовалась кожей:

Этот край был жилым ещё до прихода России.

И все, кто здесь живут, — наследники старых древних народов.

Мысль тревожила и манила одновременно.

Вечером, когда дом снова погрузился в уютное гудение печи, Оболочка сказал:

— Знаете, Владимир Михайлович… иногда, лёжа в темноте, мне чудится: вот если вдруг свет ламп таких вот керосиновых в Питере погаснет, или в Москве… мы всё равно будем жить. Наши камельки и печи не угаснут.

Мы умеем жить без начальства, без законов. Сендуха— наш закон.

Река и следы на снегу — наша газета.

Он посмотрел на Варвару и погладил младшую дочь Дуку по плечу:

— Только бы большой смуты не было. Вот чего боюсь. Предки от неё ушли, нам не уйти уже. Некуда…

Варвара опустила глаза. Пантелей сжал кулаки.

Зензинов хотел найти слова утешения — но понял, что таких слов нет.

И тогда он просто сказал:

— Здесь у вас настоящее русское сердце Арктики. Здесь её старые язык и старый фольклор, заветы предков хранятся, даже те, которые не сохранились на русском европейском Севере.

И пока здесь поют старинные русские былины и песни — мы все ещё не потеряны во времени и пространстве.

Ветер опять приложился к окну — но уже мягче, почти дружелюбно.

Как будто соглашался.

Глава 16. Когда богатый требует

Прошла неделя. Ночь выдалась тихая — та самая тишина, которая бывает перед бурей.

Утром над Русским Устьем взвился снег, словно кто-то там в небе встряхнул старую перину. Но снегопад не пугал — людей здесь мог испугать только человек.

А Санников сегодня был именно таким человеком.

Он вернулся с обозом совершив объезд эвенских и юкагирских стойбищ — массивный, уверенный, в новой парке, меха которой кричали о богатстве. Вновь позвал Думу, который успел съездить и вернуться из Лундино, Ивана Гавриловича, Ивана Чихачёва по кличке Алясь и еще двух бедняков — стариков. Пантелей держался поодаль, уже чувствуя: запах неладного.

— Ну что, мужики, — начал Санников, разворачивая большую тетрадь с чудовищно кривыми строчками, — пора с долгами считаться.

Дума кашлянул тревожно:

— Мы ж сговор имели — до весны подождать…

Санников ухмыльнулся:

 Это раньше было, до той весны, что прошла. А теперь, слыхали, начнется скоро война с германским царём.

А теперь вот скоро новая весна придет — и деньги мне тоже новые нужны. Цены растут, рубль падает. Слыхали — инфляция началась? Вы знаете, что такое инфляция, — пытался напугать он должников незнакомым словом.

Он постучал пальцем по странице:

— Кто хочет дальше жить в тепле и своем доме — пусть отдаёт.

А кто не может — пусть думает, где жить до весны.

Оболочка шагнул вперёд, стараясь держать себя в руках:

— Мы честно работаем. Рыбу ловим, ею и питаемся. Добычу отдаём за товары ваши, за мануфактуру.

Ты ж знаешь, Михалыч, — тундра забирает людей, ломает пасти половодьем, неурожай мыша — лемминга приводит к неурожаю песца. Бывает нечем промысловиками отдать вам долг.

Санников прищурился:

— А мне всё равно, кто кого жрёт.

Долг — он долг.

Пауза.

Он повернулся к Зензинову:

— А вы, господин интеллигент, лучше не лезьте.

У нас тут, говоря по-русски: кто кормит — тот и правит.

Зензинов поднялся медленно, но уверенно:

— По-русски – это когда делают и поступают по православному, по совести, а не по фантазиям в тетрадке.

Воздух натянулся, как струна.

Санников шагнул ближе:

— И что? Ты со мной судиться вздумал?

Где ж у тебя суд? В Якутске? В Иркутске?

Так туда ещё добраться надо — живым…

Некоторые мужики отступили назад — так привычка к страху огрызалась в их душах.

Но Оболочка твёрдо поставил ладонь Зензинову на плечо:

— Мы, мещанское общество, православных людей в обиду не дадим. Я как церковный староста вам говорю от всего общества.

Санников обвёл всех взглядом — холодным, как зимняя вода:

— Посмотрим. Время покажет, кто кого в обиду даст.

Он неторопливо оделся, и не простившись, вышел из избы и сделал знак каюру — толкнул его в плечо, обоз тронулся, собаки потянули тяжёлые нарты в снежную даль.

Тишина стукнула громче слова.

Когда они остались одни, люди переглянулись.

Каждый понимал: это — начало.

Дума тихо, одними губами:

— Ну, всё… теперь нам беда будет.

Оболочка, напротив, будто вырос:

— Будет.

Но, может, конец делам бесстыжим.

Зензинов долго смотрел в ту сторону, куда уехал караван.

Внутри бушевал голос:

Вот тебе и учёная работа, Владимир Михайлович.

Теперь ты — в самом сердце борьбы.

Потому что Свобода начинается там, где больше нельзя молчать.

А тундра слушала.

Из новой повести Игоря Чикачёва «Матерь дальняя».

Фото Владимира Зензинова и созданы при помощи ИИ.