Гости из прошлого — Фриц Габер: Я накормил мир и научил его убивать

Интервью из прошлого, которого не могло быть

SakhaLife продолжает серию интервью, которых не могло быть. На этот раз наш постоянный автор — доктор социологических наук, профессор Агамали МАМЕДОВ, который и задумал этот проект, разговаривает с Фрицем ГАБЕРОМ — немецким химиком, агрохимиком, «отцом химического оружия», лауреатом Нобелевской премии по химии.

Вечен вопрос об ответственности учёных. Еще Тургенев писал, что нам не нужен всезнающий и ничего не делающий Гамлет, но не нужен и все делающий и незнающий Дон Кихот… Но где же проходит эта линия между пользой и вредом, благом и бедствием, добром и злом?

Испить свою чашу, видно, каждому суждено. И как бы это ни называлось: судьба, рок, фатум, гисмят или сансара — поневоле осознаешь, что сие имеет место быть! Японцы учат, что если не встретился со страданиями, то надо хоть за деньги получить их. Познав, мы становимся мудрее.

Наш сегодняшний герой испил до дна свою чашу горечи. Еврей на службе кайзеровской Германии, добровольцем ушел на фронт. Хотя возраст позволял остаться вне ристалищ. Воевал на реке Ипр, где впервые был применен его смертоносный газ. Погибли, ослепли тысячи и тысячи солдат. Приложил руку к применению этого жестокого изобретения и Виктор Гриньяр, гениальный французский химик, лауреат Нобелевской премии. Деяния их на Ипре были расценены как военное преступление. Кстати, Габер тоже получит Нобелевскую премию за технологию получения азота. Это его технологии спасут сотни тысяч от голода, ибо будут массово внедрены азотистые удобрения. А потом у него застрелится жена — тоже известный химик. Сын покончит жизнь самоубийством. В газовой камере от созданного им газа Циклон погибнут ближайшие родственники, в числе которых была и его сестра.

Великие гуманисты не брезговали созданием орудий пыток, титаны от физики усердно занимались созданием все разрушающих бомб.

Посему и наш разговор с Фрицем Габером вышел более жестким (заслужил), но откровенным. Он должен был состояться.

А.М.: Профессор Габер, обычно гостя в начале разговора представляют. С Вами это почти невозможно. Лауреат Нобелевской премии. Один из людей, благодаря которым человечество избежало массового голода. И одновременно — один из отцов химической войны. С какой строки Вы сами начали бы свою биографию?

Габер: С формулы.

А.М.: Какой?

Габер: N₂ + 3H₂ ⇌ 2NH₃. Она гораздо честнее биографий. Лишь формула. В ней нет ни патриотизма, ни раскаяния, ни оправданий. Только азот, водород и аммиак.

А.М.: Но именно благодаря этой формуле появились азотные удобрения, без которых невозможно было бы прокормить современное человечество.

Габер: Да.

А.М.: А благодаря другому Вашему знанию люди научились эффективнее убивать друг друга газом.

Габер: Тоже да. Не отрицаю.

А.М.: Удивительная судьба: одним и тем же умом Вы спасали человека и уничтожали его.

Габер: Вы говорите так, будто это противоречие моей биографии. Боюсь, это противоречие самой науки.

А.М.: Нет, профессор. Здесь не только — Гений и злодейство. Сложнее и проще. Наука не открывала в Ипре баллоны с хлором. Это делали люди.

Габер: Хороший удар для первого вопроса.

А.М.: Мы ведь пригласили Вас не оправдываться. Нам интереснее другое: где заканчивается ответственность ученого за свое открытие?

Габер: Там, где начинается ответственность государства.

А.М.: Очень удобная граница.

Габер: Особенно для государства.

А.М.: И для ученого.

Габер молчит.

А.М.: 22 апреля 1915 года под Ипром немецкие войска выпустили огромное облако хлора в сторону французских позиций. Вы лично участвовали в подготовке газовой атаки?

Габер: Да.

А.М.: Что Вы чувствовали?

Габер: Что Германия воюет. И что я немец.

А.М.: Не ученый?

Габер: В мирное время ученый принадлежит миру. Во время войны — своей стране.

А.М.: Эту фразу часто связывают с Вами.

Габер: Потому что она выражает то, во что я верил. Я был патриотом Германии.

А.М.: Верили бы сегодня?

Габер: Сегодня мне известно продолжение истории. Увы.

А.М.: Вот поэтому я и спрашиваю Вас сегодня.

Пауза.

Габер: Нет. Сегодня я сформулировал бы иначе. Ученый может принадлежать своей стране. Но последствия его открытия гражданства не имеют.

А.М.: Ваша жена Клара Иммервар тоже была химиком. Причем, весьма крупным. Одна из первых женщин в Германии, получивших докторскую степень по химии. Она резко выступала против Вашей работы над химическим оружием.

Габер: Да.

А.М.: Через несколько дней после Ипра она застрелилась из Вашего армейского пистолета.

Габер: Я знаю дату смерти своей жены. Без вас.

А.М.: Простите. Но этот вопрос невозможно обойти.

Габер: Я и не прошу обходить.

А.М.: Существует красивая и страшная версия: Клара покончила с собой именно в знак протеста против химической войны. Историки осторожнее — прямых доказательств этому нет.

Габер: И правильно делают. Мертвым слишком часто приписывают последние слова, которые нужны живым.

А.М.: Но она была против Вашей работы?

Габер: Была.

А.М.: А Вы ее не услышали.

Габер: Не услышал.

А.М.: Почему?

Габер: Потому что был уверен, что история говорит моим голосом.

А.М.: Самая опасная болезнь великих людей?

Габер: Одна из них.

А.М.: А потом наступил 1918 год. Германия проиграла войну. А Вы получили Нобелевскую премию.

Габер: Не за Ипр. За синтез аммиака.

А.М.: Мир оказался в странном положении. Человека, которого союзники считали военным преступником, награждали за открытие, без которого миллионы могли умереть от голода.

Габер: Мир вообще плохо приспособлен к простым моральным классификациям. Нет строгой простоты.

А.М.: Вы хотите сказать, что человек может одновременно быть благодетелем человечества и его преступником?

Габер: Я хочу сказать хуже. Иногда это один и тот же человек, одна и та же лаборатория и даже одно и то же знание.

А.М.: Вот здесь становится страшно.

Габер: Здесь начинается XX век. Его не ученые создали.

А.М.: Вы были евреем по происхождению. Приняли христианство. Считали себя прежде всего немцем. Служили Германии. Помогали ей воевать. А в 1933 году Германия сообщила Вам, что Вы для нее все равно еврей.

Габер: Да. Но эта не вся Германия.

А.М.: Что Вы почувствовали?

Габер: Что ассимиляция оказалась договором, который одна сторона могла расторгнуть без предупреждения.

А.М.: Вы отдали Германии практически все.

Габер: Я считал ее своей страной.

А.М.: А она перестала считать Вас своим.

Габер: Именно.

А.М.: Это было больнее поражения в войне?

Габер: Несравнимо. Войну проигрывает государство. Здесь я проиграл собственную идентичность.

А.М.: Теперь самый страшный вопрос. Институт, которым Вы руководили, занимался разработкой пестицидов на основе цианистых соединений. Из этой линии разработок возник препарат, ставший предшественником «Циклона Б».

Габер: Да.

А.М.: После Вашей смерти нацисты использовали «Циклон Б» в лагерях уничтожения.

Габер: Я умер в 1934 году.

А.М.: Я знаю. И поэтому не собираюсь приписывать Вам Холокост. Это было бы исторически нечестно. Но невозможно избавиться от чудовищной символики: еврейский ученый, изгнанный нацистами из Германии, оказывается связан историей науки с веществом, которым затем убивали евреев.

Габер: История любит символы больше, чем факты.

А.М.: Но иногда факты сами становятся символами.

Габер: Тогда человеку остается только молчать.

А.М.: Среди погибших были и Ваши родственники.

Долгая пауза.

Габер: Вот теперь — молчание.

А.М.: Профессор, если бы Вам позволили вернуться в апрель 1915 года — к тем баллонам под Ипром — Вы остановили бы себя?

Габер: Вы хотите получить красивое покаяние?

А.М.: Нет. Я хочу получить честный ответ.

Габер: Тогда не знаю.

А.М.: Даже теперь?

Габер: Теперь мне легко быть мудрым. Как и всем. Прозрение наступает спустя годы. Я знаю Освенцим. Знаю Вторую мировую. Знаю, что химическое оружие станет одним из символов ужаса. Знаю судьбу Клары. Судьбу своей сестры. Знаю судьбу Германии. А тот Габер ничего этого не знал. Он видел войну, свою страну и задачу, которую требовалось решить.

А.М.: Значит, Вы его оправдываете?

Габер: Нет. Я пытаюсь не лгать о нем.

А.М.: А судить его можно?

Габер: Нужно.

А.М.: За что?

Габер: Не за то, что он был человеком своего времени. А за то, что считал это достаточным оправданием.

А.М.: Последний вопрос. Что Вы считаете главным своим наследием — хлеб или газ?

Габер: Вы опять хотите заставить меня выбрать.

А.М.: Да.

Габер: Тогда хлеб.

А.М.: Почему?

Габер: Потому что газ убивал людей, которые уже родились. А благодаря удобрениям родились те, кто иначе, возможно, никогда не появился бы на свет.

А.М.: Это попытка оправдаться?

Габер: Конечно.

А.М.: Перед нами? Перед историей?

Габер: Нет.

А.М.: Перед Кларой?

Габер долго смотрит в окно.

Габер: Перед собой.

Мы закончили разговор, но в истории Фрица Габера поставить точку невозможно. Есть ученые, после которых остаются открытия. После Габера остался вопрос. Огромный. Может ли ученый сказать: «Я только открыл — решали другие»? Человек научился брать азот из воздуха и получил хлеб. Человек научился превращать химию в оружие и получил Ипр. Один и тот же разум оказался способен приблизить и жизнь, и смерть. Возможно, поэтому суд над Фрицем Габером продолжается до сих пор. И подсудимый на нем не только Габер. Подсудимая — сама идея науки без нравственной ответственности.

Читайте так же Гости из прошлого — Сальвадор Дали: Скромность — это привилегия тех, кому нечем хвастаться

Гости из прошлого — Владимир Высоцкий: Я, конечно, вернусь…

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор