Гости из прошлого — Владимир Высоцкий: Я, конечно, вернусь…

«Я, конечно, вернусь,

Весь в друзьях и в делах…»

SakhaLife продолжает серию интервью, которых не могло быть. На этот раз наш постоянный автор — доктор социологических наук, профессор Агамали МАМЕДОВ, который и задумал этот проект, разговаривает с Владимиром ВЫСОЦКИМ — советским поэтом, актёром театра и кино, бардом, прозаиком и сценаристом. Ровно 46 лет назад в этот день 25 июля перестало биться сердце Владимира Высоцкого…

А.М.: Жизни после смерти нет.

Это всё неправда.

Ночью снятся черти мне,

Убежав из ада…

Эти строки когда-то звучали почти как приговор самому себе. Но время любит опровергать даже великих поэтов. Ваше пророчество не сбылось. Смерть забрала человека, но оказалась бессильна перед голосом. Вас продолжают слушать те, кто родился спустя десятилетия после Вашего ухода. Ваши песни звучат в театрах и во дворах, в машинах и на кухнях, в наушниках подростков и в памяти людей, давно переживших свою молодость. Вы ведь понимаете, что умереть Вам так и не удалось?

Высоцкий усмехается.

 — Неожиданное начало. Обычно сначала спрашивают про Таганку. Или про Марину. Или про лошадей.

Потом, чуть прищурившись, добавляет:

 — Хотя, наверное, это правильно. Всё остальное — обстоятельства жизни. А Вы спрашиваете о том, что осталось после неё.

А.М.: А я действительно хочу спросить о другом. Сорок с лишним лет прошло после того дня, когда Вас не стало. Но возникает странное ощущение. Вас сегодня словно больше, чем тогда. Как будто время не уменьшило Ваше присутствие, а наоборот — усилило его. Почему?

Высоцкий долго молчит. Потом отвечает спокойно. Уж слишком спокойно для него.

 — Потому что при жизни люди приходили на мои концерты. Теперь они приходят к моим песням. К словам. К смыслам. И ещё потому, что жизнь всё время догоняет мои тексты.

Он ненадолго задумывается.

 — Есть вещи, которые становятся понятны только спустя годы. Пока человек жив, его сравнивают с современниками. Когда его уже нет — начинают сравнивать с эпохой. Если выдержал эпоху — остаёшься. Если нет – исчезаешь сразу же  вместе с газетными заголовками.

И неожиданно, почти вполголоса, произносит собственные строки:

«Я не люблю уверенности сытой,

— Уж лучше пусть откажут тормоза…»

Потом улыбается.

 — Видите… Люди думают, что это песня о риске. А она вообще-то о жизни.

  А.М.: Давайте сразу о самом тяжёлом. Я долго думал, имею ли право задать этот вопрос. Но если не задать его Вам, то кому? У Вас было почти всё. Редчайший талант. Любовь миллионов. Слава. Деньги. Марина Влади рядом. И одновременно — алкоголь… наркотики… вечная борьба с самим собой. Чего Вам всё-таки не хватало?

Высоцкий молчит долго. Очень долго. Словно перебирает прожитые годы. Потом тихо произносит:

 — Покоя.

Через секунду качает головой.

 — Нет… Не покоя. Покой мне никогда не был нужен. Мне не хватало мира с самим собой. Это совершенно разные вещи.

Он смотрит куда-то мимо собеседника.

 — Самое страшное — когда внутри тебя одновременно живут несколько человек. Один хочет писать. Другой хочет любить. Третий хочет исчезнуть. А четвёртый заставляет всех остальных работать без отдыха. Ни один из них никогда не побеждает окончательно.

И вдруг негромко, будто самому себе, произносит:

«Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,

Мне есть чем оправдаться перед Ним…»

Потом улыбается уже почти виновато.

— Эти строки почему-то все читают как итог. А я писал их как надежду. С удовольствием.

А.М.: Вы были счастливым человеком?

 Высоцкий улыбается так, словно вопрос застал его врасплох.

 — Был. Иногда. Минут по пять. Потом снова начиналась жизнь.

Он ненадолго замолкает.

 — Счастье вообще очень короткое чувство. Мимолетное. Его нельзя поселить в доме, положить на счёт в банке или удержать аплодисментами. Оно приходит неожиданно. Иногда — когда песня вдруг получилась. Иногда — когда после концерта наступала такая тишина, что становилось страшно. Иногда — когда просто удавалось обнять любимого человека и ничего не говорить. И тут же, словно споря с самим собой, добавляет:

 — А всё остальное — работа. Постоянная внутренняя работа. Всю жизнь казалось, что вот ещё немного — и доберусь до какого-то берега. А берега всё не было. А я так хотел добраться к нему.

И негромко произносит строки, давно ставшие исповедью:

«Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Умоляю вас вскачь не лететь…»

 — Когда писал эти строки, думал, что разговариваю с лошадьми. Теперь понимаю — разговаривал со временем.

А.М.: Простите за, возможно, жестокий вопрос. Сорок два года. Не слишком ли мало? Вы ведь могли написать ещё десятки песен.

Высоцкий впервые смотрит прямо в глаза. Долго. Почти испытующе. Потом улыбается.

 — Знакомая интонация. Хорошо, что такие разговоры постепенно уходят. Почему-то поэтов всегда спрашивают, сколько бы они ещё написали. Редко спрашивают, сколько уже успели прожить.

Ухмыляется.

 — Мы всё-таки служители Муз, а не бухгалтеры собственного наследия. Разве нет?

Мамедов выдерживает взгляд.

 — Однако интерес к Вашей судьбе не иссякает.

Высоцкий отвечает не сразу.

 — Знаете… Есть люди, которые рождаются без кожи. Любое прикосновение они чувствуют сильнее остальных. Любовь для них всегда — навсегда. Предательство — всегда нож. Каждое слово — ожог. Каждая потеря — как будто первая. Это ничего не оправдывает. Но многое объясняет.

Он медленно проводит рукой по столу.

 — Когда человек так живёт, он и пишет иначе. Он не сочиняет. Он кровоточит.

После долгой паузы тихо произносит:

«Я не люблю, когда мне лезут в душу,

Тем более — когда в неё плюют…»

И почти сразу добавляет:

 — Эти строки многие принимают за вызов. А это была просьба. Очень тихая просьба. Чтобы человеку оставили хотя бы маленькое пространство, где он может быть самим собой.

А.М.: Есть знаменитые слова Мартина Лютера: «Я верю поэту с перерезанным горлом». Вас очень часто называют человеком, который сгорел. Вам нравится это сравнение?

 Высоцкий усмехается. Но в глазах нет улыбки.

 — Нет. Потому что романтика начинается там, где заканчивается чужая боль. Люди любят красивые легенды. Они красиво рассказывают о чужих трагедиях. Так проще. Так безопаснее. Но в жизни всё было куда менее красиво. Я очень любил жить. Настолько сильно, что иногда забывал беречь собственную жизнь.

Он на секунду опускает голову. Потом неожиданно говорит:

 — Знаете, чего я больше всего не хотел? Чтобы после моей смерти начали любить не меня, а легенду обо мне. Потому что легенда никогда не ошибается. Не устает. Не ревнует. Не срывается. Не боится. А человек — боится. И именно поэтому способен написать что-то настоящее.

Почти шёпотом:

«Но если туп, как дерево, — родишься баобабом

И будешь баобабом тысячу веков…»

Он улыбается.

 — Даже смеяться я всегда старался всерьёз. Иначе юмор превращается в грим.

А.М.: Самое большое заблуждение о Владимире Высоцком?

 Высоцкий отвечает почти сразу.

 — Что я был бесстрашным.

Он усмехается.

 — Какая удобная легенда. Поэт с гитарой. Хриплый голос. Вечный бунтарь. Будто ничего и никого не боялся. Нет. Я боялся. За друзей. За родителей. За Марину. За голос. За сердце. За каждую новую песню.

Он делает небольшую паузу.

 — Смелость — это ведь совсем не отсутствие страха. Смелость — выйти на сцену, когда внутри всё дрожит. Написать то, что нельзя писать. Сказать то, что все думают, но молчат. И жить дальше, понимая, что назад дороги уже нет.

 Он медленно произносит:

«Я, конечно, вернусь,

Весь в друзьях и в мечтах…»

 Потом качает головой.

 — Знаете… Люди запомнили обещание вернуться. Но мало кто понял, что оно было не про бессмертие. Оно было про память. Пока человек нужен — он возвращается. Каждый раз.

А.М.: Вас называли голосом свободы. Вы сами чувствовали себя свободным человеком?

 Высоцкий неожиданно улыбается.

 — Нет. Именно поэтому я всё время писал о свободе. Свободный человек редко говорит о ней. Он просто живёт. О свободе кричат те, кому её не хватает.

 Он смотрит куда-то в окно.

 — Иногда мне казалось, что вся моя жизнь — одна длинная попытка прорваться сквозь флажки.

Потом тихо произносит:

«Рвусь из сил

 И из всех сухожилий,

Но сегодня опять — как вчера…»

И, почти не делая паузы, продолжает:

 — “Охоту на волков” многие считали песней о власти. Некоторые — о цензуре. Другие — вообще о политике. А ведь прежде всего она была о человеке. О том самом мгновении, когда тебе объясняют, где можно бежать. И где уже нельзя. И если ты соглашаешься — ты перестаёшь быть собой.

 А.М.: Вас часто называли человеком эпохи. Какой она Вам теперь кажется?

 Высоцкий улыбается.

 — Любая эпоха очень похожа на человека. Она и создается человеком. У неё (эпохи) тоже есть молодость. Есть зрелость. Есть старость. Есть иллюзии. Есть страх. Есть самообман. И есть память.

Он ненадолго задумывается.

 — Но знаете, что меня удивляет? Каждое поколение уверено, что именно ему досталось самое трудное время. Вы тоже наверняка так считаете. А потом проходит тридцать лет… И выясняется, что трудным было вовсе не время. Трудно было оставаться человеком. Во все времена. Трудно стать им, а остаться еще сложнее.

 Он усмехается.

 — История меняет лишь  декорации. Человеческая душа почти не меняется.

 А.М.: Сегодня молодые люди снова слушают Ваши песни. Как Вы думаете, что они находят в них?

Высоцкий долго молчит. Очень долго. Потом отвечает неожиданно просто.

  — Честность. Даже если она хрипит. Даже если она не всегда красива. Честность всегда узнают. Потому что у неё нет моды. Нет возраста. Нет срока годности.

 Он улыбается.

 — Можно научиться красиво писать. Можно научиться красиво говорить. Но невозможно научиться болеть чужой болью. Это или дано… Или нет. Все просто…

После паузы почти шёпотом:

«Если друг оказался вдруг

И не друг, и не враг, а — так…»

 — Видите… Эту песню поют уже несколько поколений. Потому что друзей проверяет не двадцатый век. И не двадцать первый. Их проверяет жизнь.

Высоцкий замолкает. В комнате становится удивительно тихо. Кажется, что даже воздух перестал двигаться.

Мамедов закрывает блокнот. Но не произносит ни слова. Потому что понимает: есть ответы, после которых следующий вопрос уже звучит лишним.

А.М: Представьте невозможное. Вам снова тридцать. Но Вы уже знаете всё, что случится дальше. Все свои триумфы. Все падения. Все встречи. Все болезни. Все потери. Что бы Вы изменили?

 Высоцкий улыбается. Впервые — спокойно. Без привычной усталости.

 — Научился бы отдыхать. Я всё время куда-то бежал. Казалось, что если остановлюсь — перестану жить. Теперь понимаю… Иногда нужно было просто обнять близкого человека. Посидеть рядом. Помолчать. Не писать. Не играть. Не спасать мир. Просто жить.

Он делает паузу.

 — Странная вещь… Когда молод, кажется, что главное — успеть сделать как можно больше. А потом понимаешь: главное было — успеть быть рядом.

 А.М.: Что же тогда оказалось самым дорогим? Не успех? Не слава? Не овации?

Высоцкий качает головой.

 — Нет. Самыми дорогими оказались люди, которым никогда не нужно было объяснять, кто я такой. Они любили меня до концерта. И после него. До удачной песни. И после неудачной. До славы. И тогда, когда никакой славы уже не оставалось.

Он улыбается.

 — Таких людей всегда немного. Но именно ради них стоит прожить жизнь.

А.М.: Вы написали сотни песен. Какая из них далась труднее всего?

 Высоцкий смеётся. Так легко, словно этот вопрос ему задавали тысячу раз.

 — Следующая. Всегда следующая. Потому что предыдущая уже тебе не принадлежит. Она становится чужой. Люди начинают жить в ней собственной жизнью. А ты снова остаёшься один. Перед чистым листом. Перед тишиной. Перед страхом.

 И вдруг негромко произносит:

 «Поэты ходят пятками по лезвию ножа

 И режут в кровь свои босые души…»

Он поднимает глаза.

 — Думаете, это красивая метафора? Нет. Это просто профессия.

 А.М.: Сегодня Вас называют легендой. Вам нравится это слово?

Высоцкий неожиданно становится серьёзным.

 — Нет. Легенды слишком удобны. Они никогда не ошибаются. Не ревнуют. Не завидуют. Не плачут. Не устают. Не просят помощи. Не срываются. Легенду можно поставить на пьедестал. И перестать слышать.

Он наклоняется вперёд.

 — А я был живым человеком. Иногда слабым. Иногда несправедливым. Иногда невыносимым. Но живым. Оставьте мне хотя бы это право. Это мой выбор. Мой.

После долгого молчания добавляет:

 — Знаете… Мне никогда не хотелось, чтобы люди любили памятник. Мне хотелось, чтобы они слышали человека.

А.М.: Последний вопрос. Вы боялись смерти?

 Высоцкий долго молчит. Очень долго. Кажется, что ответ рождается не в словах, а где-то гораздо глубже. Наконец он говорит. Тихо. Почти шёпотом.

 — Нет. Я боялся другого. Прожить жизнь так, чтобы после меня остались только даты. Две цифры. Между которыми стоит короткое тире.

Он смотрит прямо на АК.

 — Это тире и есть человеческая жизнь. Самое удивительное, что многие проживают её, так и не наполнив ничем. Если после человека остаётся только памятник — он проиграл. Если остаётся только биография — этого тоже мало. Но если однажды, через много лет, кто-то включит твою песню, услышит одну строчку и вдруг поймёт, что стал не таким одиноким… значит, ты всё ещё жив.

Высоцкий медленно поднимается. Поправляет воротник. И почти улыбаясь, произносит: «Я, конечно, вернусь…

Не пройдёт и полгода…»

 Он делает ещё один шаг к двери. Останавливается. Не оборачиваясь, говорит:

 — Только не делайте из меня святого. Я слишком любил жизнь, чтобы после смерти стать иконой. Лучше иногда ставьте пластинку. И слушайте. Пока ещё умеете слышать.

Высоцкий уходит. Дверь закрывается почти бесшумно.

Мамедов ещё долго сидит, не двигаясь.

 На столе остаётся раскрытый блокнот. Последняя страница — пустая. Он машинально берёт ручку. Хочет записать последнюю фразу. Но не может вспомнить ни одного слова. Странно. Только что всё звучало так ясно. Теперь в памяти осталась лишь интонация. Он медленно закрывает блокнот. В комнате становится совсем тихо.

И вдруг… Из-за двери слышится знакомый хрипловатый смех. Не песня. Не голос. Смех. Такой живой, словно человек просто вышел покурить и сейчас вернётся. Агамали Куламович невольно поднимает голову. Коридор пуст. Никого. Только лёгкое эхо, которое уже невозможно отличить от собственной памяти.

Он улыбается. И впервые за всё интервью говорит не собеседнику. Самому себе.

 — Всё-таки… вернулся.

Через несколько секунд он выключает диктофон. На экране вспыхивает короткая надпись: «Запись сохранена».

Мамедов долго смотрит на эти два слова. Потом тихо произносит:

 — Нет… Не запись. Память.

 Поэты умирают тогда, когда перестают звучать. Высоцкому это, кажется, так и не удалось.

Читайте так же  Отверженный демон революции

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор