Гости из прошлого — Сальвадор Дали: Скромность — это привилегия тех, кому нечем хвастаться

SakhaLife продолжает серию интервью, которых не могло быть. На этот раз наш постоянный автор — доктор социологических наук, профессор Агамали МАМЕДОВ, который и задумал этот проект, разговаривает с Сальвадором Дали — испанским художником, скульптором, режиссёром и писателем, одним из самых известных представителей сюрреализма.

Есть люди, которых охотно приглашают на интервью. А Сальвадор Дали входит так, словно пригласили не его, а интервью — это честь присутствовать при появлении самого Сальвадора Дали. Дали останавливается, внимательно рассматривает собеседника.

Трость. Безупречный костюм. Усы, вызывающие подозрение, что именно они принимают основные решения.

Дали: Надеюсь, вы понимаете, что сегодня вам необыкновенно повезло.

А.М.: Потому что я разговариваю с Сальвадором Дали?

Дали: Нет. Потому что Сальвадор Дали разговаривает с Вами.

А.М.: Уже легче (вздыхая тайно). Я боялся, что придётся начинать с комплиментов.

Дали: Не трудитесь. Я никогда не доверял это ответственное дело посторонним.

А.М.: Тогда начнём со скромности.

Дали: Закончили.

А.М.: Так быстро?

Дали: Я всю жизнь экономил время на вещах, которыми не собирался пользоваться.

А.М.: Вы очень рано объявили себя гением.

Дали: Не сразу. В детстве я был значительно скромнее. И это не приносило счастья мне.

А.М.: Насколько?

Дали: Считал себя просто исключительным. Просто исключительным. Это иное.

А.М.: А когда поняли, что гений?

Дали: Когда обнаружил, сколько вокруг талантливых людей.

А.М.: Странная логика.

Дали: Напротив. Не находите? Талант встречается довольно часто. Гений начинается там, где талант перестаёт объяснять происходящее. Для таланта это непосильно.

А.М.: Но Вам недостаточно было писать великие картины. Вам требовалось ещё постоянно сообщать миру, что их написал великий Дали.

Дали: Конечно. Оставлять собственную репутацию на попечение человечества чрезвычайно рискованно. Это лишь мое. Не общества.

А.М.: Вы ему не доверяли?

Дали: Я видел, кого оно выбирает своими кумирами. И как ими становятся. Кого назначают очередным гением.

А.М.: И поэтому решили назначить себя сами? Правильно!

Дали: Единственный случай, когда я полностью одобряю самоуправление.

А.М.: А если серьёзно — Вы никогда не думали, что Ваше бесконечное самовосхваление было лишь формой неуверенности?

Дали смотрит внимательнее. Серьезно.

Дали: Думал.

А.М.: И?

Дали: Решил восхвалять себя ещё громче.

А.М.: Очень эффективная психотерапия.

Дали: И значительно дешевле Фрейда. Я всегда настоящий.

А.М.: Где заканчивался настоящий Дали и начинался придуманный?

Дали: Вы задаёте вопрос, основанный на довольно наивной предпосылке. Я всегда настоящий. Но разный. Без масок. Поэтому и вопрос Ваш не совсем по адресу.

А.М.: Какой?

Дали: Что настоящий человек обязательно должен быть скучнее придуманного. Почему? Люди всю жизнь надевают костюмы, произносят правильные слова, стараются соответствовать профессии, возрасту, положению — и называют это естественностью. А я придумал себе усы — и почему-то именно я оказался искусственным. Лишь усы определили мою «необычность».

А.М.: То есть маска может быть правдивее лица?

Дали: Конечно. Лицо Вам досталось случайно. Маску вы выбираете сами. И здесь уже дело в горизонтах  ваших ожиданий.

А.М.: Тогда кто был Дали без публики?

Пауза.

Дали: Усы я не сбривал. Был человеком, который ждал, когда публика вернётся.

А.М.: Вот это уже похоже на правду.

Дали: Не радуйтесь. Я допускаю её дозированно. И не для всех.

А.М.: Вас называли безумцем.

Дали: Оскорбительная неточность.

А.М.: Почему?

Дали: Безумец не знает, что он безумен. Я знал расписание собственного безумия. Наперед.

А.М.: То есть все Ваши выходки были рассчитаны?

Дали: Нет. Это было бы ужасно утомительно. Не для меня это. Но я прекрасно понимал главное: нормальность переоценена. Миллионы людей каждое утро просыпаются, надевают одинаковые лица, произносят одинаковые фразы и очень гордятся тем, что психически здоровы. Святая простота. Они убеждены, что норма это они. Ибо их больше. У меня всегда возникали сомнения на этот счет.

А.М.: Однажды Вы выступали в водолазном костюме и едва не задохнулись.

Дали: Да. Я хорошо это помню.

А.М.: Публика решила, что это часть представления.

Дали: Один из величайших комплиментов моей карьере.

А.М.: Вы могли умереть. Вы чувствовали это…

Дали: Именно поэтому момент был так художественно убедителен. Я действительно задыхался, а люди аплодировали. И тогда я понял страшную вещь.

А.М.: Какую?

Дали: Если слишком долго превращать жизнь в спектакль, однажды настоящая смерть тоже может показаться публике спецэффектом.

А.М.: Вы много лет мечтали встретиться с Фрейдом.

Дали: Разумеется, он обнаружил целый континент человеческого сознания и немедленно заселил его сексом. Такое нельзя было игнорировать.

А.М.: Вам близка была его идея бессознательного?

Дали: Он дал научное оправдание тому, чем художники занимались тысячелетиями. Мы всегда знали, что человек думает не то, что говорит, хочет не того, что думает, а во сне наконец перестаёт прилично врать. Фрейд просто оформил документы. Он был очень рационален.

А.М.: Но Ваша встреча с ним оказалась не такой, как Вы ожидали.

Дали: Великие встречи вообще редко выдерживают предварительную рекламу. Я ожидал демона человеческой души. Увидел пожилого усталого господина.

А.М.: Он же слишком многое познал. Увы. Вы пытались произвести на него впечатление?

Дали: Я всегда пытался производить впечатление. Даже когда спал. Художник всегда производит впечатление. Но… с разной долей успеха.

А.М.: И какое впечатление произвёл Фрейд на Вас?

Дали: Он смотрел на меня как врач. Это было невыносимо.

А.М.: Почему?

Дали: Я пришёл как феномен. Он увидел симптом.

А.М.: Но пока Фрейд рассматривал Вас, Вы сами его рисовали. Кто всё-таки кого анализировал?

Дали: Фрейд искал моё бессознательное. Я изучал его череп. Полагаю, я продвинулся дальше.

А.М.: Вы действительно увидели в форме его головы нечто похожее на улитку?

Дали: Безусловно.

А.М.: Думаете, Фрейду понравилось бы такое сравнение?

Дали: Фрейд всю жизнь объяснял людям, что на самом деле означают их сны, желания и поступки. Я позволил себе один раз объяснить ему, на что похожа его голова. Мы квиты.

А.М.: Вы согласились бы лечь к нему на кушетку?

Дали: Никогда.

А.М.: Боялись узнать правду о себе?

Дали: Боялся узнать банальность. Он не принимал сюрреализм. Хотя меня отделял от других. Это правильно. Представьте: вся эта жизнь, картины, усы, Гала, страх смерти, эротические кошмары — и в конце доктор сообщает: «Сеньор Дали, у вас сложные отношения с матерью». Я бы потребовал вернуть деньги.

А.М.: А если бы Фрейд оказался прав?

Дали: Тогда потребовал бы вдвое больше.

А.М.: Вы восхищались Пикассо и одновременно, как представляется, соперничали с ним.

          Дали: Я не соперничал.

А.М.: Само собой.

Дали: Рад, что Вы понимаете. Не всем это доступно.

А.М.: Тогда почему Вы постоянно сравнивали себя с ним?

Дали: Сравнение с посредственностью унижает. Пикассо был великим художником. И поэтому представлял удобную единицу измерения.

А.М.: И кто побеждал?

Дали: В моих измерениях? Какой странный вопрос.

А.М.: А в объективных?

Дали: Объективность — это убежище людей без воображения.

А.М.: Значит, ответа не будет?

Дали: Уже был. Вы просто надеялись на другой.

А.М.: Сюрреалисты в конце концов вас изгнали.

Дали: Великолепный момент моей биографии.

А.М.: Вы были рады?

Дали: Конечно. Быть изгнанным из движения, созданного для освобождения от правил, — высшая форма признания.

А.М.: Андре Бретон считал, что Вы предали идеи сюрреализма.

Дали: Бретон хотел руководить бессознательным. Вы чувствуете комизм? Человек объявляет войну рациональному порядку, а затем составляет список того, как правильно быть свободным.

А.М.: Вы вообще признавали авторитеты?

Дали: Да.

А.М.: Кого?

Дали: Дали. Недостаточно.

А.М.: Очень демократично.

Дали: Единогласное решение. А значит — верное.

А.М.: Бретон назвал вас Avida Dollars — буквально «жадный до долларов».

Дали: И тем самым подарил мне прекрасную рекламу совершенно бесплатно. Вот этого я ему простить не мог. Не люблю униженных.

А.М.: Вы действительно очень любили деньги?

Дали: Очень.

А.М.: И не считали, что художнику пристало быть несколько выше материального?

Дали: Это один из самых изящных мифов, придуманных богатыми людьми. Художник должен презирать деньги, чтобы его произведения потом спокойно покупали те, кто деньги не презирает. Мне эта схема показалась несправедливой. Ханжеской.

А.М.: Поэтому вы захотели быть богатым?

Дали: Нет. Я захотел быть очень богатым. Не приписывайте мне ложную умеренность.

А.М.: Вас не смущало обвинение в коммерциализации искусства?

Дали: Меня вообще редко смущали обвинения. Особенно если они повышали цены.

А.М.: А теперь серьёзно. Гала.

Дали впервые перестаёт улыбаться.

Дали: Это уже весьма  серьёзно.

А.М.: Вы называли её своей музой, своей богиней, своей спасительницей.

Дали: Люди слишком любят слово «муза». Оно делает женщину красивым приложением к мужскому таланту. Гала приложением не была. Иногда мне кажется, что приложением был я.

А.М.: Она Вами управляла?

Дали: Иногда.

А.М.: Вам это нравилось?

Дали: Никогда. Поэтому, вероятно, и нравилось.

А.М.: Вы зависели от неё?

Дали: Безусловно.

А.М.: Для человека с Вашим эго это довольно тяжёлое признание.

Дали: Только слабые эго боятся признавать зависимость. Я мог объявить себя центром Вселенной и через пять минут искать Галу глазами, потому что без неё Вселенная почему-то переставала работать.

А.М.: Вы любили её?

Дали: Я построил вокруг неё религию. Это значительно опаснее любви.

А.М.: Вы всю жизнь изображали человека, который ничего не боится.

Дали: Значит, изображал убедительно. Я боялся почти всего. Болезней. Насекомых. Безумия. Бедности. Старости. Смерти. Потери Галы. Иногда — самого себя. Timeo, ergo sum — боюсь, значит, существую.

А.М.: Как можно одновременно обладать таким эго и таким количеством страхов?

Дали: Очень легко. Чем больше у человека есть что терять, тем богаче его коллекция страхов.

А.М.: А чего Вы боялись больше всего?

Дали: Исчезнуть. Не умереть. Именно исчезнуть.

А.М.: В чём разница?

Дали: Смерть — событие. Исчезновение — отсутствие события. Меня ужасала мысль, что однажды мир продолжится так, словно Дали в нём никогда не было. Для любого художника это трагедия.

А.М.: Поэтому столько шума вокруг собственного имени?

Дали: Возможно. Если вы боитесь исчезнуть — оставляйте следы. Если очень боитесь — делайте их огромными. Значимыми. Яркими.

А.М.: Значит, Ваше тщеславие было формой страха смерти?

Дали: А Ваше желание оставить после себя книги, детей, здания, открытия, фотографии — что? Люди называют тщеславием только чужие способы борьбы со смертью.

А.М.: В молодости Вы провоцировали религиозную публику, позже приблизились к католицизму. Вы нашли Бога?

Дали: Нет.

А.М.: А Он вас?

Дали: Надеюсь, у Него было достаточно других дел.

А.М.: Вы верили?

Дали: Я хотел верить.

А.М.: Это не одно и то же.

Дали: Именно поэтому я так и ответил. Вера — роскошь уверенного человека. Мне чаще доставалось сомнение. Даже не чаще. Постоянно.

А.М.: Вы боялись, что Бога нет?

Дали: Да. Но временами меня значительно больше пугало, что Он есть.

А.М.: Почему?

Дали: Представьте, что после всей этой жизни Вы действительно встречаете Создателя.

А.М.: И?

Дали: И Он говорит: «Сальвадор, нам надо поговорить».

А.М.: Вы бы испугались?

Дали: Нет. Я бы спросил, понравились ли Ему усы.

А.М.: Даже перед Богом?

Дали: Особенно перед Богом. Нельзя упускать такую аудиторию.

А.М.: Ваша «Постоянность памяти» стала одной из самых узнаваемых картин XX века. Почему именно часы?

Дали: Потому что люди относятся ко времени слишком серьёзно. Они придумали часы и решили, что теперь контролируют время. Это примерно как нарисовать клетку вокруг тигра и объявить его пойманным.

А.М.: Но Ваши часы расплавлены.

Дали: Потому что время значительно менее твёрдое, чем человеку хочется думать. Час ожидания и час любви имеют одинаковые шестьдесят минут только для часов. Содержание времени разное. Человеку это известно лучше.

А.М.: А старость?

Дали: Вот старость, к сожалению, оказалась менее сюрреалистична. Она довольно буквально обращается с телом.

А.М.: Вы тяжело её переживали?

Дали: Я считал её дурно воспитанной. Она пришла без приглашения и начала портить мою собственность.

А.М.: Если бы Вы оказались сегодня среди нас, что удивило бы Вас сильнее всего?

Дали: Как мало того, что меня удивило бы. Вы живёте внутри сюрреализма и называете это новостями. Люди разговаривают с машинами. Миллионы следят за жизнью людей, которых никогда не встречали. Изображение можно создать без художника. Человек может стать знаменитым, не сделав ничего, кроме того, что стал знаменитым. И после всего этого Вы продолжаете считать странным расплавленные часы?

А.М.: Социальные сети Вам понравились бы?

Дали: Первые два дня.

А.М.: А потом?

Дали: Мне стало бы тесно.

А.М.: Миллиарды пользователей — и тесно?

Дали: Именно. Слишком много людей одновременно кричат: «Посмотрите на меня!» Толпа не увлекается красотой. Я предпочитал помещения, где это кричал один человек.

А.М.: Вы.

Дали: Видите? Система работала.

А.М.: Но сегодня Вы имели бы сотни миллионов подписчиков.

Дали: Какая пошлость. А сколько художников кануло в Лету, что верили в это.

А.М.: Почему?

Дали: Подписчик — человек, который одним движением пальца может перестать Вами интересоваться. Мне больше нравилось слово «публика». Чтобы уйти из музея, ей хотя бы приходилось идти к выходу. Обсудить по пути что-то.

А.М.: Сегодня искусственный интеллект способен за секунды создать изображение «в стиле Сальвадора Дали».

Дали: Очаровательно.

А.М.: Вас это не оскорбляет?

Дали: Меня? Представьте масштаб моего посмертного тщеславия: меня уже нет, а машины всё ещё учатся быть мной. Может, это и есть признание. Но не для меня.

А.М.: Но однажды машина сможет создавать изображения лучше человека.

Дали: Несомненно. Фотоаппарат тоже давно рисует лицо точнее большинства портретистов. И что? Точность — довольно скромная добродетель искусства.

А.М.: А если машина научится фантазировать?

Дали: Тогда станет интереснее.

А.М.: А если чувствовать?

Дали: Тогда станет опаснее.

А.М.: А если осознает собственную смерть?

Дали замолкает.

Дали: Тогда она станет художником.

А.М.: Почему именно тогда?

Дали: Потому что искусство начинается не тогда, когда существо научилось создавать изображения. А когда оно поняло, что само однажды исчезнет.

А.М.: Представим невозможное. Убираем усы. Скандалы. Деньги. Эпатаж. Галу. Публичный образ. Даже имя Дали. Что остаётся?

Дали: Очень жестокий эксперимент.

А.М.: И всё-таки?

Дали: Мальчик.

А.М.: Какой?

Дали: Который очень боялся оказаться обыкновенным.

А.М.: Вот теперь, кажется, мы добрались.

Дали: Куда?

А.М.: До Вас.

Дали долго смотрит на собеседника.

Дали: Не льстите себе. До человека вообще невозможно добраться окончательно. Особенно если он всю жизнь строил лабиринт.

А.М.: Но в центре лабиринта всё-таки кто-то есть?

Дали: Возможно.

А.М.: Кто?

Дали: Тот, кто его строил.

А.М.: Вы прожили жизнь, постоянно создавая собственный миф. Сейчас, когда всё уже закончено, Вы можете ответить: кто такой Сальвадор Дали?

Дали: Нет.

А.М.: После всего этого интервью?

Дали: Именно после него.

А.М.: Тогда я попробую. Великий художник?

Дали: Скучно.

А.М.: Великий провокатор?

Дали: Газетно.

А.М.: Нарцисс?

Дали: Недостаточно.

А.М.: Трус, который научился превращать страх в искусство?

Дали смотрит на своего визави чуть дольше.

Дали: Уже интереснее.

А.М.: Человек, который всю жизнь изображал Дали, чтобы никто не увидел человека за ним?

Пауза.

Дали: Не злоупотребляйте удачными вопросами. Они портят интервьюера.

А.М.: Значит, попал?

Дали: Значит, следующий вопрос. Всего лишь новый вопрос.

А.М.: Следующего нет.

Дали: Тогда я победил.

А.М.: Почему?

Дали: Потому что последнее слово осталось за мной.

А.М.: Это мы ещё посмотрим.

Дали встаёт.

Дали: Не советую. На меня вообще лучше смотреть из музея.

Он идёт к двери.

А.М.: Сеньор Дали!

Дали оборачивается.

А.М.: И все-таки… Вы были гением или очень талантливым человеком, который всю жизнь играл гения?

Тишина.

На лице Дали появляется почти детская улыбка.

Дали: Мой дорогой… Если человек играет гения так убедительно, что через сто лет Вы вызываете его с того света ради интервью, — он слегка поправляет ус, — возможно, пора перестать называть это игрой.

Дверь закрывается.

Через секунду снова открывается.

Появляется голова Дали.

Дали: И заголовок согласуйте со мной.

А.М.: Вы умерли в 1989 году.

Дали: Тем более. У меня теперь масса свободного времени.

Дверь закрывается окончательно.

Читайте так же Гости из прошлого — Владимир Высоцкий: Я, конечно, вернусь…

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор