Современность на приеме у Фрейда

Гости из прошлого. Разговоры, которых не хватало истории

SakhaLife продолжает серию интервью, которых не могло быть. На этот раз наш постоянный автор — доктор социологических наук, профессор Агамали МАМЕДОВ, который и задумал этот проект, разговаривает с доктором Фрейдом.

Отвоюй себя для себя самого

Луций Анней Сенека(4 до н.э. — 65 н.э.).

Из нравственных писем к Луцилию

— Доктор Фрейд, серия наших интервью называется «Гости из прошлого». Мы беседуем с людьми, изменившими ход истории. Разумеется, мы не могли пройти мимо Вас.

— Признаюсь, название мне нравится. В нем есть легкая ирония. Ведь прошлое — единственное место, которое никогда окончательно не покидает человека. А до меня кто успел побывать у Вас?

— Пока только Горбачев и Маркс.

— Любопытное соседство. Маркса я изучал внимательно и всегда считал одним из самых мощных умов своего времени, хотя соглашался с ним далеко не во всем. Горбачев изменил политическую карту мира. Маркс — представление об обществе. Мне же выпало изменить представление человека о самом себе. Для исследователя оказаться в такой компании — большая честь.

— Наше время невозможно представить без Ваших идей. Психоанализ давно перестал быть исключительно медицинской теорией. Он проник в литературу, кинематограф, философию, политику, рекламу и даже в повседневную речь. Как Вы думаете, в чем причина такого влияния? В глубине Вашего анализа или в том, что Вы осмелились заговорить о том, чего человечество веками стыдилось?

— Истина редко становится влиятельной благодаря своей глубине. Глубоких истин было сказано множество. Большинство из них мир предпочел не услышать.

По-настоящему опасной мысль становится тогда, когда человек вдруг узнает в ней самого себя. Я не изобрел бессознательное. Не придумал желания. Не я создавал человеческие страхи. Я лишь показал человеку зеркало, в которое он боялся посмотреть.

Многие пытались разбить это зеркало. Но однажды обнаружили, что осколки отражают не хуже.

Еще Сенека говорил: «Отвоюй себя для самого себя». Я лишь предложил способ начать эту войну.

— Для меня Вы один из самых беспощадных мыслителей в истории. Простите за парадокс, но я вкладываю в слово «беспощадный» исключительно уважительный смысл. Вы разрушали самые красивые человеческие иллюзии. До Вас человек считал себя существом прежде всего разумным. После Вас выяснилось, что им нередко управляют желания, о существовании которых он даже не подозревает. Вы сознательно разрушали этот возвышенный образ человека?

— Нет. Врач не разрушает иллюзии. Он вначале ставит диагноз. Представьте хирурга, который обнаружил злокачественную опухоль, но решил промолчать, чтобы не расстраивать пациента. Было бы это проявлением гуманизма? Разумеется, нет.

Я никогда не воевал с человеком. Я воевал с его самообманом. С его иллюзиями. Это совершенно разные войны.

Люди часто обвиняли меня в пессимизме. Но ведь зеркало нельзя назвать пессимистом только потому, что оно честно отражает лицо.

— Процитирую Вам Пушкина: «Ах, обмануть меня нетрудно! Я сам обманываться рад…» Может быть, человеку действительно необходимы некоторые иллюзии? Дарвин лишил его исключительности, показав происхождение видов. Маркс поставил под сомнение независимость человеческого сознания, связав его с общественными отношениями. Но именно Вы, как мне кажется, нанесли самый болезненный удар. Вы заявили, что человек даже в собственной душе не является полноправным хозяином. Понимали ли Вы, насколько разрушительным окажется это открытие?

— Разрушительным оно оказалось лишь для человеческого тщеславия. Но тщеславие — плохой архитектор личности.

Коперник лишил человека центра Вселенной. Дарвин — особого происхождения. Мне оставалось показать, что даже внутри самого себя человек далеко не монарх. Он зачастую лишь фантош (орудие) в чьих-то руках. Поверьте, диктаторы редко любят тех, кто напоминает им о существовании внутренней оппозиции.

И знаете, что оказалось самым неожиданным?

Человек гораздо легче смирился с тем, что Земля вращается вокруг Солнца, чем с мыслью, что его собственные поступки далеко не всегда рождаются в его сознании.

Пожалуй, это и было самым болезненным открытием психоанализа.

— Но вместе с этим Вы словно открыли ящик Пандоры. После Вас стало возможным объяснить любовью, ревностью, страхом, детскими переживаниями практически любой человеческий поступок или проступок, включая преступление. Соответственно, это была настоящая находка не только для психологов, но и для адвокатов. Не возникало ли у Вас ощущения, что однажды психоанализ выйдет далеко за пределы науки и начнет объяснять вообще всё?

— Возникало. И именно поэтому я всегда опасался не своих противников, а своих последователей. Так часто бывает. Сонм последователей зачастую опаснее злобных критиков. Когда меня критикуют, я могу себя защитить, но против похвал я бессилен. Любая сильная идея однажды перестает принадлежать своему автору. Она (идея) обретает собственную жизнь.

Люди превратили Дарвина в политическую программу. Маркса — в государственную идеологию. Меня — в универсальный словарь человеческих оправданий.

Между тем психоанализ никогда не был искусством объяснять всё. Он был искусством задавать правильные вопросы. С этого начинается жизнь. Человек, который первым вслед недругу бросил слово, а не палку — основоположник нашей цивилизации. (Здесь Фрейд привычно ухмыльнулся)

Объяснение приносит человеку облегчение. Вопрос — тревогу. Но именно тревога заставляет мысль двигаться. Поэтому хороший аналитик не торопится давать ответы. Он терпеливо ждет того мгновения, когда человек впервые испугается собственной правоты.

— Доктор Фрейд, прошло более ста лет после появления Ваших основных работ. За это время мир изменился до неузнаваемости. Многие исследователи говорят о постепенной асексуализации современного общества. Молодые люди позже вступают в отношения, реже создают семьи, снижается сексуальная активность. Не кажется ли Вам, что XXI век поставил под сомнение Вашу идею о ведущей роли либидо?

— Любопытно. Вы сейчас повторили одну из самых распространенных ошибок моих критиков. Не ожидал. Они всегда понимали либидо значительно уже, чем понимал его я.

Либидо никогда не было для меня исключительно сексуальным актом. Это энергия желания вообще. Желание быть любимым. Желание обладать. Желание творить. Желание оставить след. Желание быть замеченным.

Сегодня человек действительно может реже заниматься любовью. Но разве он перестал испытывать жажду признания? Разве перестал искать восхищения? Разве перестал мучительно нуждаться в чужом взгляде? Нет.

Он просто сменил объект своего желания. Так бывает. Если раньше он искал подтверждение собственной ценности в глазах одного человека, то теперь ищет его в глазах миллионов незнакомцев.

Либидо не исчезло. Оно стало цифровым. Последствия сего непредсказуемы. Я опять как доктор говорю.

— Значит, Вы полагаете, что лайки и подписчики — это тоже разновидность либидо?

— Скорее его новая маска.

Каждая эпоха переодевает человеческие желания в собственный костюм. Средневековье одевало их в религиозные одежды. XIX век — в буржуазную мораль. XX век — в идеологию. Ваш XXI век предпочел алгоритмы.

Но человек внутри почти не изменился. Он по-прежнему хочет одного. Чтобы его любили. Только теперь любовь измеряется цифрами. А цифры никогда не умели любить.

— Вас часто упрекали в том, что Вы слишком многое объясняли сексуальным влечением. Спустя десятилетия не возникает ощущения, что Вы все-таки несколько переоценили роль либидо?

— Любой первооткрыватель обречен выглядеть человеком, который говорит только об одном.

Коперник видел движение небесных тел. Дарвин — эволюцию. Маркс — экономические отношения. Я увидел желание.

Но разве кто-нибудь обвиняет физика в том, что он слишком много говорит о гравитации?

Другое дело мои ученики. Которые, как вы знаете, увы в скором времени отошли от меня. Некоторые из них превратили ключ в универсальную отмычку.

Вот этого я действительно опасался. До меня еще было замечено, сколько блестящих идей погибло, если ими увлекалась толпа.

Любая великая теория становится опасной тогда, когда перестает сомневаться сама в себе.

— Если бы сегодня Вам предложили заново написать Ваши главные книги, что бы Вы изменили в собственных научных взглядах?

— Очень многое. Именно потому, что я остаюсь ученым.

Наука начинается не с уверенности. Она начинается с сомнения.

Я значительно больше внимания уделил бы культуре. Средствам массовой информации. Коллективным страхам. Политическим мифам.

Сегодня совершенно очевидно, что бессознательное разговаривает не только языком семьи. Оно разговаривает языком эпохи. Мы наследуем не только комплексы своих родителей. Мы наследуем тревоги своей цивилизации.

— Один из Ваших учеников однажды сказал, что после Фрейда человечество научилось бесконечно объяснять себя. Но научилось ли оно лучше понимать себя?

— Великолепный вопрос. Объяснять себя значительно легче. Объяснение успокаивает самолюбие. Понимание требует мужества.

Современный человек прекрасно знает названия своих травм. Он без труда расскажет Вам о своих комплексах, неврозах и детских переживаниях. Но знание медицинского словаря еще никого не сделало здоровым.

Иногда мне кажется, что человечество научилось удивительно красиво говорить о собственной душе. И почти разучилось ее слушать.

— Сегодня искусственный интеллект постепенно начинает выполнять функции, которые прежде считались исключительно человеческими. Он анализирует речь, распознает эмоции, помогает людям справляться с тревогой. Может ли машина однажды понять бессознательное?

— Она научится прекрасно распознавать закономерности. Но бессознательное начинается именно там, где закономерность неожиданно дает трещину.

Машина способна вычислить повторение. Она никогда не испытает вытеснение. Она поймет структуру человеческой речи. Но не почувствует дрожь человеческого молчания. А ведь именно в молчании бессознательное говорит громче всего.

— Доктор Фрейд… а человечество стало счастливее?

— Нет. Оно стало значительно искуснее скрывать свое несчастье.

Раньше человек надевал маску по праздникам. Теперь он носит ее круглосуточно. Только сегодня эту маску принято называть профилем.

И если раньше люди боялись Божьего суда, затем — суда собственной совести, то сегодня они больше всего боятся равнодушия. Современный человек страшится не одиночества. Оно уже тотально. Он страшится оказаться никому не интересным. И, признаться, этот страх ничуть не слабее тех, которые мне приходилось лечить сто лет назад.

— Сегодня интимное перестало быть интимным. Люди добровольно публикуют подробности своей личной жизни, демонстрируют отношения, сексуальность, семейные конфликты, психотерапию, собственные травмы. Складывается впечатление, что публичность окончательно победила стыд. Что бы Вы сказали человеку XXI века?

— Я бы сказал, что стыд вовсе не исчез. Он лишь сменил предмет.

Раньше человек стыдился показать свою душу. Сегодня он боится ее не показать. Желание быть увиденным оказалось сильнее желания быть понятым. Это очень важное различие.

Когда-то человек исповедовался священнику. Позже — психоаналитику. Теперь — миллионам незнакомцев. Анонимным миллионам. Исповедь не исчезла. Она потеряла адресата.

Мне кажется, современный человек живет в огромной зеркальной комнате. Повсюду отражения. Повсюду изображения самого себя. Но чем больше зеркал появляется вокруг него, тем труднее становится увидеть собственное лицо.

— Сегодня едва ли не каждый второй говорит о своих психологических травмах. Иногда создается впечатление, что общество соревнуется уже не достижениями, а количеством внутренних ран. Не превратился ли психоанализ в своеобразную моду? Не возникнет ли салонная психотерапия?

— Любая культура однажды начинает украшать то, что прежде стремилась скрыть.

Когда-то люди демонстрировали дворянские титулы. Потом — богатство. Потом — успех. Теперь зачастую демонстрируют собственную боль. Но боль перестает лечить человека в тот момент, когда начинает украшать его биографию.

Самопознание необходимо до тех пор, пока помогает жить. Если же человек начинает коллекционировать свои травмы с тем же азартом, с каким прежде коллекционировал награды, значит, он всего лишь сменил одну форму нарциссизма на другую. Увы, весь мир театр.

— Если бы сегодня к Вам пришел пациент, который каждые несколько минут проверяет телефон, измеряет собственную значимость количеством лайков и испытывает тревогу всякий раз, когда остается без внимания, кому бы Вы поставили диагноз — этому человеку или нашей цивилизации?

— Хороший вопрос. Доктор всегда начинает с пациента. Но хороший доктор довольно быстро понимает, что пациент нередко оказывается всего лишь симптомом болезни общества.

Современная цивилизация производит тревогу почти так же успешно, как индустриальная эпоха производила машины. Только фабрики теперь помещаются в кармане. И работают круглосуточно. Каждое уведомление обещает маленькое счастье. Каждое молчание рождает маленькую тревогу. В результате человек начинает путать собственную ценность с активностью экрана. Это очень опасная зависимость. Потому что телефон можно выключить. А тревогу — значительно труднее.

— Доктор, Вы заметили, что почти все мои вопросы касаются уже не Вас, а современного человека?

— Конечно. И именно поэтому наше интервью постепенно перестало быть разговором обо мне.

Вы ведь исследуете вовсе не Фрейда. Вы исследуете самого себя.

Это происходит почти с каждым человеком, который всерьез интересуется психоанализом. Он приходит изучать чужую теорию. А неожиданно начинает встречаться с самим собой. Редко, но находит. Бывает и так.

Пожалуй, это самая неприятная особенность моей профессии.

— Наверное, Вы правы… И последний вопрос. Вы сделали человека понятнее для науки. Но одновременно лишили его множества прекрасных иллюзий. Не слишком ли высокой оказалась цена знания?

— Цена истины всегда кажется высокой тому, кто привык жить в уютной лжи.

Иллюзии обладают одним неприятным свойством. Они однажды заканчиваются. Истина — нет. Она может причинить боль. Но только она позволяет человеку начать самое трудное путешествие. Путешествие к самому себе.

И знаете… За всю свою жизнь я так и не встретил человека, который сожалел бы о том, что однажды понял себя.

Я встречал лишь тех, кто сожалел, что слишком долго этого избегал.

— Спасибо, доктор. Кажется, спустя сто лет Вы вновь заставили человека почувствовать себя пациентом.

— Нет (улыбается). Лишь человеком. А это значительно труднее. (Он медленно надевает шляпу. На мгновение задерживается у двери) Не бойтесь бессознательного. Оно никогда не было вашим врагом. Самые опасные вещи человек всегда совершал в полной уверенности, что прекрасно понимает себя.

Дверь тихо закрывается.

P.S. Вот такой у нас сегодня был гость. Человек очень сложной судьбы. Бедность в детстве, нищета в юности и отторжение коллег. Семья погибла в концлагерях, символическое сожжение всех его книг нацистами. Онкология и суицид. Но его… читают. Им интересуются. Фрейд один из самых издаваемых авторов. Можно принимать или отрицать его идеи, но знать надо. Сто лет назад в нашей стране даже были попытки создания фрейдомарксизма. Писали о нем (фрейдизме) как марксизме XX века. Затем долгие годы забвения. Сейчас есть возможность через диалог, которого не могло быть, просто обсудить наше время с Титаном мысли.

Читайте так же Гости из прошлого: Карл Маркс

Гости из прошлого: Михаил Горбачев

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Фото: ИИ