Гости из прошлого — Муслим Магомаев: Я вернулся домой. Навсегда

Интервью, которого не могло быть

17 августа Баку вновь встречает Муслима Магомаева

SakhaLife продолжает серию интервью, которых не могло быть. На этот раз наш постоянный автор — доктор социологических наук, профессор Агамали МАМЕДОВ, который и задумал этот проект, разговаривает со своим земляком Муслимом МАГОМАЕВЫМ — советским, азербайджанским и российским эстрадным и оперным певцом (баритон), композитором, киноактёром, Народным артистом СССР.

Сегодняшнее интервью мы записываем не в привычной студии. Для беседы с Муслимом Магомаевым она показалась мне слишком тесной. Мы встретились на Приморском бульваре в Баку, у памятника М. Магомаеву, накануне дня его рождения. С моря тянет легкий ветер. Над набережной негромко звучит «Синяя вечность». Кажется, лучшего места для этой встречи c великим артистом просто не существует.

А.М.: Муслим Магометович, сегодня Баку снова встречает Вас. С приездом!

Муслим Магомаев: Домой не приезжают. Домой возвращаются. Даже если между расставанием и встречей пролегла вечность.

А.М. (после короткой паузы): Тогда позвольте и мне сегодня ненадолго вернуться домой.

Муслим Магомаев: Судя по всему вы тоже бакинец?  

А.М.: Да, притом коренной.

Муслим Магомаев: Даже так. (Ухмыльяется). Сохраняйте в себе это чувство. Баку – это особый вкус к жизни.

А.М.: Как-то великий гуманист Альберт Швейцер ввел Благоговение перед жизнью. Так вот, наш Баку и есть воплощение этого.    

Признаюсь, сегодня мне особенно трудно быть только журналистом, потому что этот город одинаково дорог нам обоим. Наверное, поэтому наше интервью проходит именно здесь, на Приморском бульваре. Вы не находите такую встречу немного странной?

Муслим Магомаев: Очень странно возвращаться в город, где тебя помнят молодым, когда сам ты уже успел прожить целую жизнь. Но у родного города есть удивительное свойство: он не спрашивает, сколько тебе лет и где ты был. Он просто узнает. И принимает таким, каким ты есть.

А.М.: Баку изменился.

Муслим Магомаев: И слава Богу. Город, который перестает меняться, превращается в декорацию собственного прошлого. А Баку никогда не был декорацией. Он всегда был слишком живым для этого. Конечно, многое стало другим. Но остались запах моря ранним утром, ветер на Приморском бульваре, нагретый солнцем камень Ичеришехера. Родина вообще состоит не из государственных границ. Она состоит из подробностей, которые зачастую невозможно объяснить чужому человеку.

А.М.: Вас здесь любят так, словно Вы никуда не уходили.

Муслим Магомаев: Любовь плохо знает географию. Да и время ей не указ. Если человека действительно любят, то он продолжает жить в разговорах, в музыке, в семейных воспоминаниях.

А.М.: Вас не пугает такая любовь? Она ведь способна превратить живого человека в памятник. Такого в истории немало было.

Муслим Магомаев: Памятником быть значительно легче, чем человеком. От памятника никто не ждет новых песен, хорошего настроения и безупречно завязанного галстука. Но вообще любовь не страшна. Страшно другое — однажды поверить всему хорошему, что о тебе говорят. Вот тогда человек действительно начинает «бронзоветь» еще при жизни. Проходили.

А.М.: Если бы сегодня Вы могли пройтись по Баку без камер, без цветов, без официальных встреч, куда бы пошли в первую очередь?

Муслим Магомаев: Я бы прошел по местам, где когда-то был счастлив, и еще раз поблагодарил жизнь за то, что они были.

А.М.: А каким был Баку Вашего детства?

Муслим Магомаев: Шумным. Сейчас воспоминания о нем звучат почти как музыка: открытые окна, голоса соседей, детские крики во дворе, радио из чужой квартиры, чей-то рояль за стеной. Тишины было мало. Но именно поэтому мы так рано научились различать интонации. Это впитано с детства.

А.М.: Вы хотите сказать, что сначала услышали город — и только потом музыку?

Муслим Магомаев: По-моему, каждый музыкант сначала слышит мир. Просто не каждый это замечает.

А.М.: Вы выросли среди людей разных национальностей и культур. Сегодня об этом непременно сказали бы: «многонациональная среда».

Муслим Магомаев: Тогда мы просто говорили — соседи. Никто не составлял список национальностей прежде, чем пригласить человека за стол. Людей судили не по происхождению, а по тому, можно ли им верить.

А.М.: Получается, Баку воспитывал не только слух, но и отношение к людям?

Муслим Магомаев: Конечно. Это же Баку. Когда с детства видишь рядом разные лица, слышишь разные языки и понимаешь, что радость, обида, достоинство и подлость не имеют национальности, становишься немного осторожнее с громкими теориями о людях. Человек всегда сложнее ярлыка, который на него хотят приклеить.

А.М.: А что Баку подарил лично Вам?

Муслим Магомаев: Любопытство. Здесь невозможно было жить и не интересоваться людьми. Один сосед рассказывал о море. Другой — о книгах. Третий знал театр. Четвертый вообще ничего не знал, но говорил так уверенно, что его все равно слушали. Это тоже полезная школа. Она довольно рано учит отличать знание от самоуверенности. От наносной фальши.

А.М.: Вы всегда умели слушать?

Муслим Магомаев: Нет. В молодости человек чаще ждет своей очереди говорить и ошибочно называет это беседой.

А.М.: Для артиста умение слушать особенно важно?

Муслим Магомаев: Для артиста особенно опасно слушать только аплодисменты. Они приятны, они завораживают, но не слишком содержательны. Иногда один честный человек после концерта приносит больше пользы, чем несколько тысяч зрителей, вставших со своих мест. Хотя, разумеется, в тот момент певцу так не кажется. Профессия такая.

А.М.: А когда Вы впервые почувствовали, что люди начали слушать уже Вас?

Муслим Магомаев: Наверное, не было какого-то одного дня. Это произошло постепенно. Сначала тебе аплодируют после песни. Потом ждут следующую. Затем начинают узнавать на улице. А однажды ты понимаешь, что люди пришли уже не просто услышать музыку, а провести с тобой часть собственной жизни. Вот тогда становится немного не по себе.

А.М.: Почему?

Муслим Магомаев: Потому что успех сначала кажется наградой. А потом обнаруживается, что это еще и ответственность. Человек купил билет, оставил дома свои заботы, пришел в зал и доверил тебе вечер. Ты не имеешь права вернуть ему этот вечер пустым.

А.М.: Вероятно, именно в Баку возникло и Ваше представление о красоте?

Муслим Магомаев: Красота и вкус редко приходят поодиночке. Трудно сказать, где начинается одно и заканчивается другое. Не знаю, можно ли определить точное место, где возникает вкус. Это было бы слишком удобно: пришел на нужную улицу и вышел оттуда с хорошим вкусом. Хотя в Баку таких улиц, пожалуй, больше, чем где бы то ни было. Нет. Вкус впитывается медленно. И это труд, поверьте, и нелегкий.

А.М.: Многие считают его врожденным качеством.

Муслим Магомаев: Это очень удобное оправдание. Человек слушает плохую музыку, читает плохие книги, небрежно разговаривает с людьми, а потом говорит: «У меня такой вкус». Нет. Вкус — это не справка, выданная при рождении. Это работа.

А.М.: Значит, вкус можно воспитать?

Муслим Магомаев: Конечно. Человек двадцать лет выбирает лучшее, отказывается от дешевого и пошлого, даже когда оно удобно, модно и хорошо оплачивается. А потом окружающие говорят: «Какой у него природный вкус». Никакой природы. Длинная привычка уважать красоту.

А.М.: Почему именно уважать? Красотой обычно восхищаются.

Муслим Магомаев: Восхищение ничего не требует. Уважение требует соответствия. Красота — не украшение жизни. Это требование к себе.

А.М.: Довольно суровое определение.

Муслим Магомаев: Вкус вообще суров. Безвкусица значительно добрее к человеку. Она все прощает. И…затягивает.

А.М.: Миллионы людей признавались в любви под Ваши песни, провожали сыновей в армию, встречали Новый год, вспоминали первую любовь. Вы понимали, что стали голосом целой эпохи?

Муслим Магомаев (улыбается): Эпоха никогда не предупреждает человека заранее. Она не говорит: «Поздравляю, с сегодняшнего дня Вы мой голос». Ты просто работаешь. Поешь один концерт, второй… сотый. И однажды выясняется, что твои песни люди уже связывают не с тобой, а с собственной жизнью. И это может вызывать тревогу.

А.М.: Почему?

Муслим Магомаев: Потому что песня перестает принадлежать автору. Она начинает принадлежать людям.

А.М.: Есть ли в этом что-то обидное?

Муслим Магомаев: Наоборот. Для композитора и певца — это высшая награда. Самый счастливый день наступает не тогда, когда зрители выкрикивают твою фамилию, а когда перестают ее помнить. И продолжают петь песню.

А.М.: «Синяя вечность» — именно такая песня? Удивительно, но многие до сих пор считают Вас только ее исполнителем, забывая то, что именно Вы написали к ней музыку.

Муслим Магомаев: Может быть. Мне она дорога по другой причине. В ней есть море. А море для бакинца — не красивый пейзаж, это — характер. Это вкус к жизни.

А.М.: Ваши песни всегда производили впечатление очень… честных, искренних, сокровенных, что ли, словно Вы никогда не пытались понравиться публике.

Муслим Магомаев: Понравиться — очень легкая задача. Для этого достаточно повторить то, что люди уже любят. Гораздо труднее предложить им полюбить что-то новое. Вот это и есть работа артиста.

А.М.: Значит, артист не должен идти за вкусом публики?

Муслим Магомаев: Он обязан ее уважать. Но идти за ней — нет. Безусловно. Если певец все время догоняет публику, значит, он уже опоздал.

А.М.: Вам довелось работать с Рождественским, Евтушенко, Матусовским, Добронравовым, Дербеневым… Что, на Ваш взгляд, отличало настоящего поэта?

Муслим Магомаев: Он, настоящий, никогда не писал «текст для песни». Он писал стихи. И если эти стихи оказывались достойны музыки, то рождалась песня. Сегодня иногда происходит наоборот. Сначала ищут мелодию. Затем под нее подгоняют слова. Получается вполне аккуратно. Но сердце почему-то молчит.

А.М.: Как Вы понимали, что перед Вами великие стихи?

Муслим Магомаев: Очень просто. Я начинал слышать музыку еще до того, как садился к роялю. Если слова молчат на бумаге, то никакая оркестровка их уже не спасет.

А.М.: Матусовский однажды сказал, что хорошая песня рождается тогда, когда поэт и композитор начинают дышать одним воздухом.

Муслим Магомаев: Очень точно. Вообще песня — это самый демократичный жанр искусства. Поэт приносит мысль. Композитор — дыхание. Певец — собственную судьбу. А зритель добавляет свою. И только тогда все начинает жить. Не по отдельности.

А.М.: Вам посчастливилось много работать с Александрой Николаевной Пахмутовой. В чем секрет ее музыки?

Муслим Магомаев: Она никогда не старалась быть современной. Она старалась быть настоящей. Это совершенно разные вещи. Современность проходит удивительно быстро. Настоящее остается. Поэтому ее песни не устаревают. Они просто продолжают жить.

А.М.: Что вообще важнее — музыка или слова?

Муслим Магомаев: Странный вопрос. Это все равно что спросить: что важнее для человека — сердце или дыхание? Попробуйте убрать что-нибудь одно, и сразу станет ясно.

А.М.: Почему, на Ваш взгляд, сегодня так мало песен переживают своих авторов?

Муслим Магомаев (после долгой паузы): Потому что многие пишут не песню. Они пишут событие. А оно живет до следующего события. Песня должна пережить своего композитора. Если автор об этом не думает, она и его самого не переживет.

А.М.: Иногда говорят, что изменилась публика.

Муслим Магомаев: Каждое поколение произносит эту фразу с видом первооткрывателя. Мой дед был убежден, что все лучшее осталось в его молодости, затем поколение моего отца, потом мои ровесники. Теперь — ваше поколение. Нет. Публика меняется гораздо меньше, чем нам кажется. Меняются способы до нее достучаться.

А.М.: Значит, великие песни еще впереди?

Муслим Магомаев: Конечно. Любовь ведь не закончилась. И разлука тоже. Пока человек способен любить другого человека сильнее самого себя, музыка не обеднеет. Вопрос не в эпохе. Вопрос в смелости сказать правду без крика.

А.М.: Вы очень рано стали явлением не только музыкальным. Вас слушали, но на Вас еще и смотрели. Вы чувствовали, какое впечатление производите?

Муслим Магомаев: Было бы странно ответить, что нет. Конечно же, чувствовал. Артист вообще существует под взглядом. Но существует опасность, однажды начать смотреть на себя глазами публики. С этого момента человек становится зависимым. Не от искусства. От впечатления.

А.М.: Вас это не затянуло?

Муслим Магомаев: Молодость вообще плохо защищена от восхищения. Когда тебе двадцать с небольшим, залы аплодируют стоя, а женщины оборачиваются вслед, очень трудно сохранить трезвый взгляд на самого себя.

А.М.: Вы были кумиром миллионов женщин.

Муслим Магомаев (улыбается): «Миллионы» — очень газетное слово. Любовь никогда не измеряется множественным числом. Она всегда приходит в единственном.

А.М.: Женское внимание Вас забавляло?

Муслим Магомаев: Скорее удивляло. Главное, не начать воспринимать его как собственную заслугу. Красивый голос — подарок. Внешность — вообще случайность. Принимать подарки приятно. Ставить их себе в заслугу уже нескромно.

А.М.: Мужчины наверняка Вам завидовали.

Муслим Магомаев: Возможно. Но зависть — очень тяжелый багаж. Я никогда не понимал, зачем люди добровольно носят его с собой.

А.М.: Вас всегда называли одним из самых красивых мужчин советской эстрады. Это помогало в профессии?

Муслим Магомаев: Конечно. Было бы лицемерием отрицать очевидное. Но красота открывает дверь. Войти в нее все равно приходится самому. И удержаться внутри тоже.

А.М.: Вы всегда выглядели безупречно. Это не было тщеславием?

Муслим Магомаев: Нет. Это было в первую очередь уважением к зрителю.

А.М.: Сегодня некоторые артисты уверяют, что главное — это талант. Все остальное не имеет значения.

Муслим Магомаев: Нет…Талант никогда не освобождает человека от воспитания, от ответственности. Скорее наоборот. Чем больше тебе дано, тем меньше у тебя права на небрежность.

А.М.: Что такое элегантность в Вашем понимании?

Муслим Магомаев (после короткой паузы): Способность не демонстрировать собственное превосходство. Можно купить очень дорогой костюм. Но невозможно купить хорошие манеры.

А.М.: Значит, элегантность — это не про одежду?

Муслим Магомаев: Одежда — всего лишь переводчик. Настоящая элегантность начинается гораздо раньше. С интонации, с того, как человек здоровается, слушает официанта или как разговаривает с людьми, которые ничем не могут быть ему полезны. Вот там все становится ясно.

А.М.: А красота женщины?

Муслим Магомаев (улыбается): Очень опасный вопрос. Потому что в двадцать лет отвечаешь на него одним образом. В сорок — совсем иначе. А потом понимаешь, что оба ответа были неполными.

А.М.: И все-таки?

Муслим Магомаев: Молодой человек сначала замечает лицо. Затем голос. Потом походку. А жизнь постепенно объясняет ему, что жить предстоит с характером. И это, пожалуй, самая дорогая наука. И ее надо пройти всем.

А.М.: Значит, красота способна привлечь, но не удержать?

Муслим Магомаев: Удерживать вообще никого не нужно. Если любовь приходится удерживать, значит, она уже ушла. Просто еще не успела тихо закрыть за собой дверь.

А.М.: Судьба подарила Вам встречу с Тамарой Синявской. Что Вы больше всего ценили в ней?

Муслим Магомаев: Достоинство. Это редкое качество, особенно в артистической среде. Тамара была для меня всем!

А.М.: Два больших артиста в одной семье — это не борьба самолюбий?

Муслим Магомаев: Только, если люди любят себя больше, чем друг друга. Тогда начинается соревнование. А любовь вообще не знает спортивных дисциплин. В ней невозможно выиграть по очкам.

А.М.: Что, по-Вашему, самое важное в любви?

Муслим Магомаев (после долгого молчания): Чтобы рядом с этим человеком тебе хотелось стать лучше. Если это чувство исчезает, все остальное рано или поздно перестает иметь значение.

А.М.: Вы прожили жизнь среди славы, красоты, восхищения. Что оказалось самым трудным?

Муслим Магомаев: Не поверить всему хорошему, что говорят о тебе. Комплименты очень похожи на хорошее вино. В небольшом количестве они согревают. В большом — лишают человека чувства равновесия. А артист, потерявший равновесие, обычно начинает играть самого себя. Это очень печальное зрелище.

А.М.: Вы когда-нибудь боялись потерять любовь публики?

Муслим Магомаев: Нет. Я боялся потерять уважение к самому себе. Публика иногда ошибается. Мы все ошибаемся. Но если однажды утром ты перестал уважать человека, которого видишь в зеркале, никакие овации уже не помогут.

А.М.: Вас называли любимцем власти. Это раздражало?

Муслим Магомаев: Меня называли по-разному. Если реагировать на каждое определение, некогда будет петь. Кроме того, власть любила многих артистов.Публика — значительно меньшее число. Я предпочитал второе.

А.М.: Почему?

Муслим Магомаев: Власть меняется. Публика же меняет только вкусы, но остается. А песня, если ей повезет, переживает всё.

А.М.: Вас искренне любил Леонид Ильич Брежнев. Говорят, он всегда особенно радовался Вашим выступлениям.

Муслим Магомаев: Мне было дорого его человеческое отношение. И скажу Вам, он разбирался в музыке.

А.М.: Вы не чувствовали особой ответственности, выступая перед первыми лицами государства?

Муслим Магомаев: Перед первым рядом ответственность ничуть не выше, чем перед последним. Президент, рабочий, министр, учитель — все они пришли слушать одну и ту же песню. Если артист начинает петь по-разному в зависимости от должности зрителя то, это уже не искусство. Это обслуживание.

А.М.: Но атмосфера наверняка была другой.

Муслим Магомаев: Конечно. Во дворце всегда больше протокола. В районном Доме культуры — больше сквозняков. Но ноты от этого не меняются.

А.М.: Вам никогда не хотелось воспользоваться расположением власти?

Муслим Магомаев: А зачем? Чтобы получить то, без чего я прекрасно обходился? Привилегия сначала кажется подарком. Потом превращается в привычку. А привычка очень быстро начинает диктовать человеку, что он должен делать, говорить и даже чувствовать. Слишком высокая цена за удобство. Теряется при этом что-то более важное.

А.М.: И все же в Советском Союзе расположение руководства могло решить многое.

Муслим Магомаев: Именно поэтому к нему следовало относиться осторожно. Когда один телефонный звонок открывает любую дверь, человек перестает замечать, что некоторые двери ему вообще не следовало открывать.

А.М.: В жизни каждого большого артиста рано или поздно появляется человек, который убеждён, что именно он решает его судьбу. В Вашей жизни таким человеком была Екатерина Фурцева?

Муслим Магомаев (после короткой паузы): Нет. Она была министром культуры. А судьбу артиста всё-таки решает не министр. И даже не публика. Её решает собственная совесть. Все остальные могут лишь сделать путь длиннее или короче.

А.М.: Но ведь после одного из зарубежных выступлений Вас фактически отстранили от концертов. Многие считали, что именно Фурцева сыграла в этом решающую роль. Вы испытывали к ней обиду?

Муслим Магомаев: Нет. На обиды просто жалко времени. Его лучше потратить на музыку. Кроме того… Министры принимают решения. Время выносит приговор. И, как правило, оно гораздо справедливее нас.

А.М.: Вы отказывались вступать в партию. Это было принципиальное решение?

Муслим Магомаев: Я не любил совершать поступки только потому, что от меня их ждут. Особенно, если потом этот поступок будут выдавать за искреннее убеждение. Убеждение — вещь личная. Его нельзя надеть на торжественный вечер, а утром убрать обратно в шкаф.

А.М.: Но отказ мог повредить карьере.

Муслим Магомаев: Мог. Карьере вообще многое может повредить. Иногда даже характер. Но жить без характера еще опаснее. Лучше быть собой.

А.М.: Вы не боялись последствий?

Муслим Магомаев: Только глупец ничего не боится. Смелость не в том, чтобы не испытывать страх. Она в том, чтобы не позволять страху принимать решения за тебя.

А.М.: Вам было легко сохранять независимость?

Муслим Магомаев: Независимость вообще редко бывает легкой. Она требует иногда отказа от удобства, иногда — от выгоды или от возможности объяснить всем, какой ты принципиальный человек. Последнее особенно трудно.

А.М.: Почему?

Муслим Магомаев: Потому что демонстративная независимость — тоже зависимость. Только уже от восхищения собственной смелостью. Человек может так увлечься борьбой за свободу, что начинает позировать даже наедине с собой или перед собой.

А.М.: Получается, настоящая свобода незаметна?

Муслим Магомаев: Чаще всего. Свободный человек не обязан каждое утро сообщать окружающим, что он свободен. Он просто не делает того, что считает недостойным. Даже если этого никто не увидит.

А.М.: Вам приходилось идти на компромиссы?

Муслим Магомаев: Человек, который уверяет, что никогда не шел на компромисс, либо врет, либо жил один на необитаемом острове. Важно не отсутствие компромиссов. Важно знать, чем ты не готов поступиться ни при каких обстоятельствах.

А.М.: И чем не были готовы поступиться Вы?

Муслим Магомаев: Правом самому решать, что мне петь. И правом вовремя уйти.

А.М.: Наверное, самое трудное для артиста, это понять, когда пора уходить?

Муслим Магомаев: Сцена очень убедительно лжет. Она говорит человеку: «Без тебя все остановится». И если он поверит, начинается печальная глава.

А.М.: Вы ушли со сцены довольно рано. Не жалели?

Муслим Магомаев: Нет. Я не хотел дождаться момента, когда зритель начнет прощать мне утрату того, что раньше во мне любил.

А.М.: Но зрители готовы были слушать Вас и дальше.

Муслим Магомаев: Зрители часто готовы многое простить артисту из любви к прошлому. А артист не должен пользоваться их любовью как скидкой на творческое истощение.

А.М.: Значит, уйти вовремя — тоже форма уважения к публике?

Муслим Магомаев: И к публике, и к себе.

А.М.: Слава никогда не казалась Вам формой власти?

Муслим Магомаев: Конечно, казалась. Ты входишь — люди замолкают, часто встают, приветствуя. Начинаешь петь — тысячи человек слушают. Уходишь со сцены — бурно аплодируют, даже скандируют. Очень легко решить, что это ты заставил мир остановиться. На самом деле он остановился, пока звучит песня. После нее каждый возвращается к собственной жизни. И это правильно.

А.М.: Но артист действительно способен влиять на людей.

Муслим Магомаев: Способен. И потому должен быть осторожен. Когда тебе верят, появляется соблазн говорить обо всем. Но хороший голос еще не делает человека специалистом по устройству мира. Иногда артисту полезно помнить границы собственного таланта.

А.М.: Популярность меняет человека?

Муслим Магомаев: Она скорее увеличивает то, что в нем уже было. Щедрый становится еще щедрее. Умный начинает осторожнее выбирать слова. Глупый получает микрофон. Последнее происходит особенно часто.

А.М.: Что оказалось самым опасным в успехе?

Муслим Магомаев: То, что он окружает человека людьми, которые слишком хорошо знают, когда нужно согласиться. Сначала тебе перестают говорить неприятное. Потом ты перестаешь слышать сомнение. А однажды обнаруживаешь, что рядом осталось много поклонников и ни одного собеседника.

А.М.: Как от этого защититься?

Муслим Магомаев: Иметь рядом хотя бы одного человека, которому твоя фамилия не мешает сказать: «Сегодня было плохо». И не увольнять его на следующий день.

А.М.: Вам говорили такое?

Муслим Магомаев: Говорили. Не раз. Иногда совершенно несправедливо. Особенно неприятно было, когда справедливо.

А.М.: А Вы умели признавать ошибки?

Муслим Магомаев: Со временем научился.

А.М.: Вы были любимцем огромной страны. Что оказалось самым трудным?

Муслим Магомаев: Не принять любовь страны за доказательство собственной исключительности. Страна большая. Любовь огромная. А человек все равно остается человеком.

А.М.: Почему это было для Вас так важно?

Муслим Магомаев: Всегда хотелось, чтобы после концерта, когда погаснет свет и замолчат аплодисменты, мне не было стыдно остаться наедине с самим собой. Публику можно очаровать, власть — убедить, историю — иногда даже переписать. Собственную совесть обмануть значительно труднее. И надо ли с этим играть?

А.М.: Мы почти два часа говорили о музыке, славе, любви, свободе. И все-таки мне кажется, что самый важный вопрос я оставил напоследок. Вы были счастливы?

Муслим Магомаев (долго молчит): Наверное… Да.

А.М.: Что сегодня Вы назвали бы самым большим успехом своей жизни?

Муслим Магомаев: То, что мне никогда не приходилось стыдиться того, что я делал.

А.М.: Есть ли что-нибудь, о чем Вы жалеете?

Муслим Магомаев (улыбается): Конечно. Жалею о том, что реже, чем надо было, говорил своим близким спасибо, порой воспринимал их как нечто само собой разумеющееся, иногда слишком много работал… Молодость вообще убеждена, что времени впереди бесконечно много. Потом выясняется, что бесконечность была очень короткой.

А.М.: Если бы сегодня на этой скамейке рядом с Вами оказался двадцатипятилетний Муслим Магомаев, что бы Вы ему сказали?

Муслим Магомаев: Не торопись. Не бойся пауз. Не соглашайся на то, что кажется слишком легким. Не старайся стать знаменитым. Пой не ради аплодисментов, а для той тишины, которая наступает вслед за последней нотой. Если в этой тишине человеку вдруг захочется стать немного лучше… Значит, вечер состоялся.

А.М.: И последний вопрос. Как бы Вы хотели, чтобы Вас помнили?

Муслим Магомаев (смотрит куда-то за горизонт): Мне бы хотелось, чтобы однажды вечером кто-то включил старую пластинку. Или не вечером. И не пластинку. Но совершенно осознанно. Захотел услышать мой голос, мою песню. Не потому, что сегодня годовщина или по телевизору показали передачу. Вот этого вполне достаточно.

А.М.: Получается, что артист уходит не тогда, когда заканчивается концерт?

Муслим Магомаев: Нет. Артист уходит тогда, когда люди перестают напевать его песни, оставаясь наедине с собой. Пока этого не произошло, он еще где-то рядом.

Муслим Магомаев поднимается. Медленно проводит ладонью по теплому камню скамьи. Смотрит на море. Улыбается так, словно узнал в далеком шуме волн что-то очень знакомое. Потом негромко говорит, уже не столько собеседнику, сколько самому себе.

Муслим Магомаев: Все-таки домой не приезжают… Домой возвращаются.

Он делает несколько шагов по Приморскому бульвару. И вскоре растворяется среди людей. Странно… Но кажется, будто ветер над Каспием стал звучать немного иначе.

Вместо послесловия

Я еще долго стоял у моря. И вдруг понял: некоторые города объединяют людей сильнее, чем время способно их разлучить.

Читайте так же Гости из прошлого — Фриц Габер: Я накормил мир и научил его убивать

Гости из прошлого — Сальвадор Дали: Скромность — это привилегия тех, кому нечем хвастаться

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор