Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — На краю мира

Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — На краю мира

Краевед Арктики Игорь Чикачёв закончил новую повесть «Матерь дальняя». Повесть пока не опубликована, но автор разрешил публиковать ее частями SakhaLife и газете Аллаиховского улуса Якутии «Путь развития».

Чикачёв Игорь Алексеевич

Матерь дальняя

Повесть

Глава X. На краю мира

Пурга стихла под утро. Утро полярной ночи это что-то особое. Это синие сумерки. Под утро обычно стихает пурга.

Так бывает в тундре: ночь и пурга целиком поглощают мир, а потом вдруг — тишина, будто мир умер и снова родился.

В чандале было темно, лишь тонкий язык огня, вырываясь из открытой дверки, чуть подпаливал края оленей шкуры. Смолистый дым горящего волоса и тлеющей сырой лиственницы плыл медленно, мешая дыханию, но даря тепло.

Зензинов проснулся первым — голова гудела от ветра, сердце ещё стучало памятью о страхе.

Уппар все еще сидел у входа, укутанный в оленьи шкуры своего маленького тордоха — палатки, неподвижный, как идол.

Он не спал.

Пантелеймон уже пришёл в себя, вылез наружу, разобрал запутанную собаками упряжь, проверил алыки — собачью сбрую и покормил собак, дал каждой по мороженной ряпушке. Когда всё сделал, подошёл к Зензинову, присел, закутываясь в мех плотнее:

— Знаешь… — сказал он негромко, как будто делился тайной. — У шамана всё по знаку идёт.

Он бросил взгляд на Уппара:

— С его благословения ходить можно… или нельзя.

Зензинов кивнул, всё ещё всматриваясь в шамана:

— Мне вчера показалось, что он спас нам жизни.

Пантелеймон перекрестился:

— Не показалось.

Через пару часов, когда ветер окончательно улёгся, Уппар жестом велел им выйти наружу.

Тундра мерцала мелкими голубоватыми кристалликами, которые возникали как бы из воздуха, они шуршали в бездонной глухой тишине, медленно опускались превращаясь в снег. Низкий горизонт, казалось, лежал совсем рядом, ни единого кустика, ни травинки не торчало из снега, поэтому снежная белизна казалась бездонной, только снежные заструги – сугробы от мощной и быстрой пурги выделялись своими острыми концами, которые как-бы показывали в какую сторону дул ветер. Опытные каюры по направлению этих заструг легко ориентируются в тундре и держат правильное направление намеченного пути.

Шаман смотрел долго — туда, где белизна снега сходилась с белесым краем неба.

Потом заговорил, гортанно, медленно — Пантелеймон переводил:

— Нынче — путь открыт. Духи не сердятся больше.

— Но у каждого свой долг. У русских — нууччей свой, у юкагиров — свой.

Он замолчал и чуть наклонился к Пантелеймону — почти шёпотом на юкагирском произнёс слово:

— Женщина… — перевел Зензинову Пантелей. И далее Пантелеймон вздрогнув:

— Сердце её — печаль.

— Про Варвару говорит…

Шаман продолжал, будто не замечая его боли:

— Печаль — как река. Её не остановить. Но можно — не дать ей перемешать воды.

Зензинов нахмурился — по-научному он не мог принять и объяснить туманных слов. Но в этих словах была истина тундры — не логику она уважает, а предчувствие. Он понял, что шаман оберегает Варвару, свою соплеменницу, негласно оберегает её судьбу и счастье.

Пантелеймон отмахнулся:

— Да мало ли что ей в голову взбредёт! Женщина… любовь пришла — остальное забудет!

Но уверенности уже не было.

Уппар повернулся к Зензинову.

Пришёл его черёд. Шаман приблизился, положил ладонь ему на грудь — там, где сердце.

Глаза Уппара зажглись тёмным огнём:

— Ты пришёл издалека…Тебя послал сюда Белый Царь.  Думаешь, что будешь учить…

Но тундра смеётся.

Тебя она научит.

И дальше — странно, глубоко:

— Много узнаешь про женщин.

Про русских женщин.

Про их печаль, печаль далёкую.

Слово «печаль» он повторил дважды — мягко, но тяжело.

Как будто клык волка вошёл в край сердца Зензинова.

Пантелеймон перевёл, но без охоты — ему не нравилось, куда ведут эти слова.

Зензинов попытался улыбнуться:

— Да, меня сослал на поселение и направил под конвоем сюда царский режим, без суда, поскольку следствие не доказало моей вины. Но я воспользовался и приехал изучать этот край и привести в порядок свои мысли и душу… и нет для вас клыка волка в моём сердце.

Шаман посмотрел так, и смех его клёкотом ворона застрял в горле.

— Сендуха это женщина.

— Они — суть земли этой.

— Они — кровь и плоть.

— Они — хранительницы океана Белого безмолвия, этой великой сендухи.

— Женщины – это хранительницы рода, из их нутра выходят живые люди.

И снова тишина.

И только ветер тонко свистел в углах шкуры — будто повторял: «Россия… Россия…»

Перед тем как отправится в свой путь Уппар дал каждому по маленькому амулету:

Зензинову — олений зуб на тонком ремешке из оленьих жил;

Пантелеймону — перо белой снежной совы, которое тот незамедлительно воткнул в оторочку малахая и закрепил тонким кожаным ремешком.

— Тундру слушать надо, — сказал шаман напоследок.

— Она говорит прежде беды. Знаки подаёт. Следите за поведением ворона, зайца и куропатки – они предвестники новостей.

Он запряг в маленькую беговую нарту своего единственного белого оленя, который не отходя далеко, то пасся, то стоял рядом и никуда не уходил от хозяина. Укрепив на седушке и закрепив ремнями свой маленький тордох, сложив в кожаный мешок свои шаманские причиндалы — бубен, колотушку и другие волшебные амулеты, Уппар лишь словами дал команду оленю, он не использовал шест — хорей  с костяным наконечником для управления нартой, и исчез за облаками опускавшейся изморози и снега — так же тихо, как явился.

Перед тем как путники двинулись дальше, Зензинов карандашом быстро записал:

«Они живут верой.

И эта вера — не в церквях.

Она — в земле, в ветре, в женщине.

Моя наука слабее этого».

Он понял: этот край будет испытывать его снова.

И больше — по сердцу, чем по разуму.

Читайте так же Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» —Путь к пастям

Из новой повести Игоря Чикачёва «Матерь дальняя».

Фото Владимира Зензинова. Обработка с помощью ИИ.