Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — Пантелеймон и Варвара

Краевед Арктики Игорь Чикачёв закончил новую повесть «Матерь дальняя». Повесть пока не опубликована, но автор разрешил публиковать ее частями SakhaLife и газете Аллаиховского улуса Якутии «Путь развития».

Чикачёв Игорь Алексеевич

Матерь дальняя

Повесть

Глава VI. Пантелеймон и Варвара

Зима в Русском Устье длинная.

Белая, глухая, непреклонная — такая, что и взрослые иногда верят, будто весна была лишь сном.

Но для Пантелеймона эта зима была особенной.

Он чувствовал себя мужчиной — с добычей, с трудом, с любимой рядом.

В тот вечер, когда прибыл караван Санникова, сестры, смеясь, втащили в горницу Варвару. Надо бы к свадьбе прикупить наряды.

Свадьба в таких местах — не пиры и не песни до рассвета.

Здесь каждый понимает: счастье нужно заслужить.

Пантелеймон хвастал перед сёстрами: — Девки юкагирские бесстрашные — если кого полюбят, как собаки верные!

— Я потому и Варвару в жёны взял! — смеялся Пантелеймон.

Девушки смеялись, подзадоривали Варвару, шутя лаяли, как собаки:

— Гав-гав-гав! — в один голос гаркнули сестрёнки.

Радость — простая, не показная, настоящая.

Но где смех — там и тень.

Когда все вышли на мороз похвастаться купленными вещами и полученными подарками, Зензинов задержался. Он видел — Варвара украдкой всматривается в толпу, будто ищет там кого-то.

— Он тебя за бутылку спирта купил, а ты его любишь? — спросил он негромко.

Девушка опустила глаза:

— Люблю Пантелея… остальное придёт.

В этом признании была и смелость женщины, и страх чужих обычаев, и непонятной пока религии.

Она — юкагирка.

Он — русский поречанин.

И хотя здесь люди давно смешали кровь и судьбы — страх остаться «чужой» всегда рядом.

Вернулся Пантелеймон — горячий от мороза, от гордости.

— Варя… завтра поедем смотреть ближние пасти! Я покажу тебе место, где мной первые песцы были добыты!

И они, не одевая верхней одежды, взявшись за руки выбежали на улицу посмотреть на северное сияние, которое русские старожилы издавна называют юкагирскими огнями. И они сами были словно два огонька среди полярной ночи.

Зензинов смотрел им вслед и вдруг записал:

«Любовь здесь — как огонёк в пурге. Маленький огонёк. Но спасает».

Чуть позже он вышел на улицу — свежий воздух резал лёгкие.

Колокол на Знаменской церкви тихо позвякивал от ветра

Зензинов остановился и подумал:

вот так — среди смеха, тоски, долгов и снега — рождается новая Россия.

Империя сильна, она как отлаженная государственная казённая машина перемалывает всех. Но семьи сильнее империй.

И может быть, именно в этих домах, а не в столицах, живёт настоящая история.

Глава VII. Долг Думы

На другой день после приезда купца ветер, казалось, донёс в Русское Устье иной холод — холод торговли.

Санников разложил у длинного стола толстую тетрадь в кожаном переплёте — свою книгу долгов. Он постукивал по ней пальцами, сладко улыбаясь, будто предвкушал пир.

— Ну что, православные, — прогремел он, — годовое собрание открываю! Долги считать будем!

Оболочка только крепче сжал зубы. Он понимал: для народа это хуже суда.

Пантелеймон ушёл искать Думу — Петра Новгородова, главного должника.
Вернулся не скоро — привёл широкоплечего, рукастого мужика с хитрым прищуром глаз. Дума, по своей укоренившейся привычке, никогда сразу и прямо не отвечал на заданный вопрос. Прежде чем ответить, всегда говорил: — Дай да подумать, — потом минуту или две выжидал и начинал медленно и степенно выдавливать из себя слова. Поэтому местные острословы и прозвали его «Думой».

Дума раскланялся со всеми присутствующими и, важно протянув гласные, начал:

— З-д-р-а-а-авствуйте, православные! — и чинно перекрестился на иконы.
Затем уселся, медленно набил трубку, затянулся… и только потом посмотрел на купца.

Санников хмыкнул:

— Трын-трава! Песцов привёз? Или опять языком торгуешь?

Дума крякнул с достоинством:

— Не торопи, Михайлыч… Дай-да подумать… Дай-да словом-да обмолвиться… Рассказывай… Почём нынче песец-то покупается?

Купец сверкнул глазами:

— Не тебе тут торговаться и цену назначать! Два года берёшь товар под запись, а расчёт — вполовину!

Дума развёл руками и нараспев произнёс:

— А-а-а… Долго ли жить тому песцу? Ветер подует — и нету…

Толпа захохотала. Но смех был нервный — слишком многим нечем платить.

Зензинов наблюдал за сценой. Он видел: здесь власть — не закон, а узда долга. Идёт обмен — свободы на товар.

Оболочка, чувствуя, что купец перегибает с нажимом на должника и зная упрямый и гордый характер Думы, вмешался:

— Михайлыч… народ нынче бедовый. Рыбы мало. Пастей тоже… Разрушило стихией, половодьем унесло. Волков много развелось, пожрали песца, ловушки разоряют.

Санников прищурился:

— Да я им — жизнь даю! Без меня тут все передохнут!

Он хлопнул ладонью по товару:

— Вот их хлеб! Вот их одежда!

И ткнул пальцем в тетрадь:

— Вот их цепи.

И тут вдруг Стрижёв поднял голову от стакана чая:

— Ты не забывайся, купец. Люди тоже силу имеют. И память.

Санников осклабился:

— Да ну? Кто же за них поставит голос? Ты? Бывший каюр лейтенанта Колчака?

Тишина звякнула сильнее, чем колокол.

Стрижёв встал, медленно, но уверенно. И сказал, глядя прямо в глаза купцу:

— У тебя товар. У них пушнина и воля. Воля — всегда важнее.

Зензинов записал:

«Власть здесь — трёх видов:
у купца — над кошельком,
у попа — над божьим законом,
у народа — голая тундра и воля к жизни.
Кто прав — покажет зима».

Но пока — зима смотрела молча.

Санников, будто ничего не случилось, хлопнул в ладоши:

— Всё решим, православные! Но сначала — шкурки на стол!

Дума вздохнул и полез за мешком.
Каждая вынутая шкурка была как вырванный вздох.

И народ понял: праздник закончился.
Началась жизнь.

Читайте так же Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — Купец Санников

Из новой повести Игоря Чикачёва «Матерь дальняя».

Фото Владимира Зензинова, Петра Стрижева и из архива семьи Чикачевых.