Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — Икона Знамения Божьей Матери

Краевед Арктики Игорь Чикачёв закончил новую повесть «Матерь дальняя». Повесть пока не опубликована, но автор разрешил публиковать ее частями SakhaLife и газете Аллаиховского улуса Якутии «Путь развития».

Чикачёв Игорь Алексеевич

Матерь дальняя

Повесть

Глава III. Икона Знамения Божьей Матери

Наутро всё изменилось.

Снежный вихрь налетел с моря, завертелся вокруг изб, словно хотел унести их вместе с теплом, голосами и запахом вчерашнего праздника. Полярная ночь не кончалась — просто пурга стала немного светлее. Благочинный Лев Иванович, привык к поездкам в непогоду и, не смотря на то, что запуржило, засобирался в дальнюю дорогу. Он был молчалив, будто внутри него созрел тяжёлый и важный замысел.

— Икону, — сказал он, надевая шубу, — надо вывозить из тундры в большой храм. Негоже ей сиротствовать в глуши. В Ожогино — лучшее место.

Оболочка нахмурился:

— Ниш-ш-то батюшка… Мы сиротами без неё останемся. Она нам не по завещанию — по крови передана. Она наш оберег.

В голосе его была не дерзость — страх потерять единственное духовное наследие далёких предков, материализованное в старинной иконе.

Но Благочинный был непреклонен:

— Церковь должна хранить святыню. А не заброшенное село.

И тогда он предложил Оболочке и Зензинову сходить с ним «для сохранности»: Зензинову, как образованному человеку, стать свидетелем, чтобы он, будучи человеком грамотным и культурным, — авось да помог убедить местных.

Церковь, вернее церквушка, стояла в отдалении — на пригорке у изгиба белеющей в полярной ночи Индигирки. Маленькая, крепкая, суровая, срубленная из лиственничных брёвен так, словно сама тундра её построила. Снег облепил стены, впился в мох, проложенный вместо пакли меж брёвен. Колокол висел над крышей сеней здания — на деревянных козлах — распорках, тяжёлый и молчаливый, только от ветра слегка болталась веревка, привязанная за язык колокола, спускаясь к ручке входной двери. Над двускатной крышей возвышалась пирамидкой примитивная четырехгранная главка церквушки, увенчанная старым восьмиконечным крестом.

Когда мужчины вошли внутрь, с вечера зажженный огонёк лампадки дрогнул — то ли от ветра, то ли или от неясного страха предстоящей потери.

Вчера в храме прошло праздничное богослужение, было холодно, но от икон веяло таким стародавним теплом, что Зензинов машинально снял шапку. Оболочка от лампадки поджег небольшую охапку сухих дров в открытом камине – камельке. Быстро потеплело, красноватые блики играли на серебряном с позолотой окладе большой иконы.

Оболочка, поклонившись и осенив себя трижды крестным знамением, промолвил: — Наша чудотворная, хранительница наших родов. Старики баяли, — морем её привезли в старину из самого Великого Новгорода. Ею мы только и спасаемся.

На правом клиросе возвышалась она — Знаменская Божия Матерь.

Высокая, размером почти со среднюю столешницу. Очи суровые и милостивые одновременно. Обе руки Богородицы были подняты в благословляющем жесте.

Зензинов тихо ахнул, он сразу понял, насколько икона старая. Через отверстия ризы-оклада были видны только лики Богородицы с Младенцем на коленях и кисти их рук. Манера письма была старинная, лики тёмные. Голова младенца и сам он непропорционально малы по сравнению с Матерью. И, что про себя отметил Зензинов, младенец сидел на коленях матери чуть в профиль, он был изображен с ножками, что редко для таких икон. Мать слегка придерживала его на коленях. В детстве Владимир Михайлович встречал много икон Знамения Б.М., они особо почитались в Великом Новгороде и на русском севере, у староверов к которым относился и его купеческий род.  Зензинов протер очки и очень близко наклонился к иконе, сквозь стёкла очков углядел клейма изготовителей на окладе – серебро позолоченное. Оклад был прикреплен к раме мелкими медными гвоздиками. Он прикинул – кажется 15 или 16 век, а может и ранее. Это еще до раскола Церкви!

Младенец на коленях, кажется, чуть шевельнулся — как будто пробежала живая искра. Уродливые тени, отблески огня как белки тоже метались по стенам и потолку.

Благочинный подошёл и тронул изображение в уголке, проверяя, крепко ли держится драгоценный оклад.

— Старина… — пробормотал Зензинов с неожиданным трепетом. — Настоящая новгородская школа, 15 или даже 14 век…

Оболочка стоял рядом, стиснув кулаки:

— Говорил я тебе, батюшка Лев… Наши предки её со своей кровью вывезли из Новгорода.

Он коснулся рукой края образа еле заметно — как сын за плечо матери.

Благочинный уже начал обматывать икону холстом, готовясь вынести:

— Помолчите. Дело Божье делаю. Он приподнял тяжелую икону…

И в эту секунду сильный порыв ветра ударил в церковные стены так, что затряслись промороженные лиственничные брёвна, гулко звякнул колокол, распахнулась дверь и со страшным стуком закрылась, заскрипели широкие половицы и весь пол целиком содрогнулся, камин почти потух, наступила полутьма, в которой присутствующие потеряли равновесие и ориентацию в пространстве.

При тускло мерцающей лампаде Благочинный ощутил себя в темноте, не удержал драгоценную реликвию, грузная икона качнулась, накренилась и вдруг упала на него всей своей тяжестью.

Он рухнул навзничь, ударился затылком, и некоторое время лежал придавленный тяжёлой иконой, как будто совершенными грехами. Зензинову нечаянно подумалось, что Божия Матерь поцеловала священника. Знамение свершилось.

Оболочка кинулся помогать, приподнял икону, но Зензинов замер: на лице священника была боль… и ужасное осознание.

— Матерь Божья наказала… — застонал он сипло. — За гордыню мою…

Глаза его слезились — от боли или покаяния было не разобрать.

Огонь в камельке вновь разгорелся. Оболочка бережно поднял икону. Поставил её на прежнее место. Положил ладонь на край доски, как на родного и живого человека.

— Говорил я тебе, батюшко. Не тронь святыню. Она у нас намолена веками.

Ветер рванул дверь, будто подтверждая его слова. Оболочка быстро сходил за Иваном Шкулёвым, молодым, но опытным каюром, упряжка которого была заранее подготовлена для отъезда Благочинного. От общества выделили большую грузовую восьмикопыльную нарту и собрали 12 хороших ездовых собак. Большой походный мешок с вещами тоже был уже уложен. Добавили ещё куль с гостинцами, жирными чирами на строганину и связками юколы. Обезножевшего от удара Благочинного вынесли и уложили на нарты, накрыли пологом из оленьих шкур — нужно было срочно его везти в Ожогино.

Страх смерти гонит собак, и их лай ещё долго был слышен над вьюгой. По дороге в Ожогино Благочинный скончался. Как потом сказывали — «от удара», видимо от инсульта, так тогда называли эту напасть человеческую.

А икона осталась — в маленькой церкви на краю мира.

Суровый и родной страж русского духа.

Зензинов долго не мог отойти от свершившихся событий. Вот и не веруй теперь в Бога. А чем объяснить случившееся?

Он чувствовал: здесь решается что-то большее, чем судьба одной деревни.

Здесь — корень, из которого выросла Россия. Возможно один из корней…

И если его вырвать — всё погибнет.

Позднее он запишет поговорку русскоустьинцев, которую они произносили, когда слушали рассказы проезжих каюров и экспедиционных о далёкой прародине, о том, как хлеб растёт, как лошади тянут колёсные кареты, как поезда ходят по железным рельсам: «Чудна ты Русь — Матерь дальняя…»

Они говорят так, когда встречаются с тем, чего не могут окинуть умом, или сразу понять.

Но в этих словах — не страх.

В них — вера в прародину, вера, которую нельзя ни купить, ни забрать, ни отнять.

Читайте так же Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — Рождество в Русском Устье

Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — Обида боярина Чихачёва

Из новой повести Игоря Чикачёва «Матерь дальняя».

Фото Владимира Зензинова и автора.