Агамали Мамедов: Имя карандашом

SakhaLife представляет новое эссе нашего постоянного автора — профессора МГУ им. М.В. Ломоносова Агамали Куламовича МАМЕДОВА «Имя карандашом».  

Профессор Ральф Сайрус не принадлежал к числу преподавателей, которых студенты вспоминают с теплотой. Его уважали, побаивались и старались не встречать в коридоре перед экзаменом. Даже здороваться с ним было маленьким испытанием. Он останавливался, смотрел на тебя несколько секунд и, казалось, пытался установить, к какому виду ты относишься.

— Он меня не узнает, − однажды пожаловался я Бетти.

— Просто каждый раз надеется, что ошибся.

На лекциях профессор мог двадцать минут объяснять различия в строении челюсти млекопитающих, совершенно не замечая, как у слушателей постепенно отпадает собственная. На вопросы он отвечал коротко и тут же продолжал лекцию.

Но стоило заговорить о приматах, как все менялось. Профессор откладывал мел, снимал очки и начинал ходить вдоль первого ряда. Голос становился живее. О шимпанзе он рассказывал так, словно недавно гостил у них и теперь делился впечатлениями о знакомой семье.

Однажды, объясняя поведение самки, которая несколько дней носила с собой мертвого детеныша, он вдруг замолчал. Кто-то на задней парте кашлянул. Профессор надел очки и вернулся к доске.

— В литературе это описывается как отклонение от обычного поведения, − произнес он уже прежним голосом.

Бетти подняла руку.

— А вы как это называете?

Он посмотрел на нее.

— У меня недостаточно данных.

После лекции Бетти догнала меня в коридоре.

— У него было другое слово. Он просто не захотел произносить его при нас.

В лабораторию мы попали благодаря ее настойчивости. Я собирался задать профессору один вопрос о сравнительной генетике и уйти, пока он не спросил чего-нибудь в ответ. Но Бетти тоже подошла к кафедре и вскоре уже спорила с ним. Через полтора часа Сайрус наконец сел.

— Вы понимаете, что ваши возражения основаны преимущественно на предположениях?

— Конечно. Но ваши тоже.

Я приготовился к неприятностям. Профессор некоторое время смотрел на нее, затем подвинул к нам два стула.

— В таком случае начнем сначала.

Его лаборатория занимала несколько комнат в старом университетском корпусе. Книги лежали повсюду. В шкафах вместо них стояли банки с препаратами, коробки и какие-то приборы. На подоконнике остывал чай. Судя по цвету, заварили его еще до нашего поступления в университет.

Среди бумаг на столе стояла фотография молодой шимпанзе. Она сидела, положив ладонь на голову мужчине, а он смеялся. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы узнать в нем профессора.

— Это вы?

Сайрус протянул руку и чуть повернул рамку.

— Да. Давно это было.

— А ее как звали? − спросила Бетти.

— Мэгги.

Он ответил сразу, без обычной паузы.

Бетти наклонилась к фотографии.

— Что с ней стало?

Профессор взял со стола карандаш, повертел его в пальцах.

— Ее передали в другую лабораторию.

— Вы потом ее видели?

— Нет.

Он положил карандаш точно на край раскрытой тетради.

— Итак, вы хотели поговорить о наследовании когнитивных признаков.

Мы послушно вернулись к нашему вопросу. Уже дома я вспомнил, что за весь вечер он ни разу больше не взглянул на фотографию.

Постепенно мы узнали о работе, которую Сайрус почти не обсуждал с коллегами. Его занимала возможность изменить развитие мозга приматов. Он хотел выяснить, смогут ли они общаться сложнее, чем мы привыкли считать, передавать друг другу опыт и самостоятельно решать новые задачи. О методах говорил подробно и осторожно, а о том, что могло из этого получиться, с такой страстью, что иногда сам себя обрывал.

— Речь, разумеется, идет о проверке гипотезы, − добавлял он, словно извиняясь за минутную несдержанность.

— Разумеется, − соглашалась Бетти.

Поначалу мне казалось, что профессор хочет доказать неправоту своих оппонентов. Их было немало. Одни считали его предположения несостоятельными, другие — недопустимыми. При упоминании первых он раздражался. При упоминании вторых становился особенно сух.

Однажды я спросил, почему ему так важно провести этот эксперимент.

Он ответил не сразу.

За окном шел дождь. Последний служитель уже прошел по коридору, проверяя двери, а мы все еще сидели над записями Сайруса.

— Мне хотелось бы узнать, что они могут нам сказать, − произнес профессор.

— Если научатся говорить?

— Если мы научимся понимать.

Бетти перестала листать тетрадь.

— А если нам не понравится?

Профессор посмотрел на нее с неожиданной усталостью.

— Это было бы вполне взаимно, я полагаю.

Тогда мы рассмеялись. Он тоже улыбнулся, хотя, кажется, шутить не собирался.

Позднее, когда мы уже уходили, Бетти задержалась у стола.

— Профессор, а Мэгги… Вы пытались ее вернуть?

Я стоял у двери и видел, как он медленно закрыл тетрадь.

— Я подписал согласие на передачу. Оборудование у них было лучше. И программа исследований шире.

— Вы так и не узнали, что с ней случилось?

— Узнал.

Бетти ждала продолжения. Он снял очки, подышал на стекла, хотя они были совершенно чистыми.

— На сегодня достаточно. Вам обоим пора домой.

В коридоре Бетти долго молчала.

— Зря я спросила, − сказала она наконец.

Я хотел ответить, что профессор сам мог бы рассказать, если бы захотел. Но почему-то промолчал.

Уже на лестнице мы услышали, как в лаборатории повернулся ключ. Потом шаги стихли в глубине коридора, где был кабинет Сайруса. Домой он в тот вечер, по-видимому, не собирался.

О Мэгги мы больше не спрашивали. Весной профессор представил свою работу попечительскому совету, и у нас появились другие заботы.

На заседании мне поручили развешивать таблицы и менять их по ходу доклада. Я так боялся перепутать порядок, что от самого доклада мало что запомнил. Зато помню первый вопрос. Его задал человек в штатском, которого председатель представил как полковника.

— Если животное понимает сложный приказ, сможет ли оно выполнить его без надзора?

— Полагаю, оно сможет и отказаться, − ответил Сайрус.

Полковник сделал пометку на полях программы. Следующим выступил декан факультета агроинженерии. Его интересовало, сколько таких животных со временем можно будет получить и смогут ли они работать там, где трудно найти сезонных рабочих.

Сайрус попросил меня снять последний лист. На нем был график с результатами наблюдений за молодой самкой шимпанзе. Под графиком мелким почерком он когда-то написал ее имя.

Через неделю совет выделил деньги на исследовательский центр в Африке.

— Вы им отказали? − спросила Бетти, когда профессор сообщил нам о решении.

— Кому?

— Тем, кто уже прикидывает, куда их отправить. На ферму или в казарму.

— Я представил программу исследований. Они согласились ее оплатить.

На столе лежал договор, уже подписанный профессором. Бетти пододвинула его к себе и прочитала раскрытую страницу.

— Здесь сказано, что совет может назначать своих наблюдателей.

— Я просил убрать этот пункт.

Она подняла глаза.

— И все-таки подписали?

— Да.

Он дождался, пока она положит договор обратно, и спросил, согласимся ли мы поехать с ним.

Я согласился сразу. Профессор обещал, что мое имя появится в первой публикации. До той поры я видел его напечатанным только в списках допущенных к экзаменам.

Бетти попросила день на размышление. Вечером я нашел ее в университетской столовой. Перед ней стояла тарелка с нетронутым пирогом.

— Я поеду, − сказала она. − Но если кого-нибудь из них захотят забрать, я хочу узнать об этом раньше, чем подадут машину.

— Скажи это ему.

— Уже сказала.

— И что он ответил?

Бетти отломила вилкой кусок пирога.

— Спросил, умею ли я делать перевязки.

Она помолчала.

— Не умею. Завтра пойду учиться.

До места мы добирались больше месяца. Последние два ящика с приборами везли на мулах. На крутом спуске профессор шел рядом и придерживал один из ящиков, пока погонщик наконец не объяснил ему, что мул справится гораздо лучше, если человек перестанет цепляться за груз.

К концу сезона дождей у нас были жилой дом, лаборатория и огороженный участок у леса. Профессор подолгу оставался в портовом городе. Таможня задержала часть оборудования, а за разрешениями приходилось ходить в три разные конторы. Он приезжал примерно раз в месяц, проводил осмотры и оставлял нам инструкции до следующего визита.

Первого детеныша принес проводник по имени Жозеф. Он завернул его в свою рубашку и всю дорогу нес на груди. Когда Бетти протянула руки, детеныш вцепился в ткань так крепко, что она попросила Жозефа сесть рядом и подождать. Он просидел у нас до темноты, в одной майке, отбиваясь от комаров. Уходя, сказал, что рубашку можно оставить до утра.

К концу месяца детенышей было восемь. По вечерам я заносил в журнал температуру, вес и все, что удавалось заметить за день. Профессор отвел каждому детенышу отдельную страницу. В верхнем углу стоял номер.

Одни быстро привыкли брать еду из рук, другие дожидались, пока мы отойдем. Самый маленький пил из жестяной кружки, которую Бетти подносила к его губам. Сам он еще не мог ее поднять. Напившись, он отталкивал кружку и смешно цеплялся за ее рукав.

Однажды я услышал, как Бетти назвала его Листи.

— Почему Листи?

— Да я его как только не звала. А тут он сразу голову повернул.

— Может, случайно.

— Может. Позови.

Я позвал. Он продолжал возиться с пуговицей на ее рукаве.

— Видишь?

Бетти позвала сама. Он поднял голову.

В тот вечер рядом с номером я вписал карандашом его имя. На случай, если профессор велит стереть.

Профессор заметил имя при следующем приезде.

— Кто такой Листи?

Бетти показала на детеныша, который спал у нее на коленях. Сайрус сверился с журналом, взвесил его и сам записал результат под именем. После этого я вписал и остальных семерых.

В первые месяцы мы больше всего боялись, что кто-нибудь из них заболеет. Бетти научилась делать перевязки еще до отъезда, но там, в университетской лечебнице, ей не показали, как перевязывать лапу тому, кто другой лапой разматывает бинт. С Листи она в конце концов приноровилась. Давала подержать свободный конец и забирала его в самый последний момент.

Два года спустя, когда Листи порезал ладонь, она по привычке потянулась за бинтом. Он сам протянул руку и сидел спокойно, пока она промывала рану. Пока Бетти перевязывала ладонь, Листи держал свободный конец. Когда она закончила, взял у нее остаток бинта и свернул его. Неровно, как это делала она сама, прижимая рулон большим пальцем.

Я записал: «Подражает действиям человека».

— Добавь, что я попросила его подержать бинт, а свернул он его сам, − сказала Бетти.

Я добавил.

Рисовать Листи начал углем на доске у кухни. Там Жозеф оставлял отметки, когда приносил дрова. Сперва Листи повторял за ним короткие черточки. Потом стал оставлять рисунки на всем, что попадалось под руку. Однажды профессор обнаружил на обороте своего письма фигуру в очках. Листи нарисовал только одно стекло, но узнать Сайруса это не помешало. Профессор сложил письмо и убрал в карман. В журнале об этом ни слова.

Перед вечерней кормежкой я обычно дважды стучал ложкой по краю ведра. Шимпанзе собирались у навеса, и я мог их пересчитать. Листи обычно прибегал первым. Как-то раз он подошел последним, постоял немного в стороне, потом исчез за лабораторией. Вскоре оттуда тоже донесся стук. Два удара, пауза и еще два.

— Нашел себе ведро, − сказал я.

Бетти уже шла на звук.

Как она потом рассказала, Листи сидел у двери кладовой и бил по ней камнем. Когда Бетти подошла, он отступил и замер. Бетти отодвинула засов. Из-за ящиков выбралась Мина, самая пугливая из наших восьмерых. Утром ее там, должно быть, заперли, когда выносили мешки. Она бросилась к навесу, а Листи остался у двери. Камень все еще был у него в руке.

— Он мог просто хотеть попасть внутрь, − сказал я.

— Мог, − согласилась Бетти. − Только ты все равно запиши, что он стучал по два раза.

При следующем приезде Сайрус выслушал нас и предложил повторить опыт. Положить в кладовую что-нибудь для него важное, запереть дверь и посмотреть, позовет ли Листи кого-нибудь снова.

— А если он позовет? − спросила Бетти.

— Будем знать, что он научился звать нас на помощь.

— Это я и сейчас знаю. Мне интересно, как он понял, что ей нужна помощь.

Профессор попросил показать ему кладовую. Осмотрел засов, заглянул за ящики и спросил, долго ли Мина просидела внутри. Мы не знали. Я ведь пересчитывал их только по вечерам.

Перед отъездом Сайрус попросил меня прислать описание случая для статьи. Я написал его в тот же день. В черновике у меня вышло, что на стук пошли мы с Бетти. Перечитав, я зачеркнул «мы». Я ведь остался у навеса и даже успел разложить корм, пока она открывала дверь.

Письмо из университета пришло через несколько недель. Попечительский совет назначил своего первого наблюдателя. Доктор Вальтер Краузе собирался провести у нас три дня и просил заранее подготовить записи о том, какие сигналы распознают животные и как быстро на них реагируют.

— Расскажем ему, как Листи нас позвал, − сказала Бетти.

Я перечитал письмо.

— Его интересует, как они откликаются, когда зовем мы.

Бетти взяла у меня письмо и дочитала до конца. Потом пошла проверить засов на кладовой. С того вечера, когда мы нашли там Мину, она делала это каждый день.

Краузе приехал вместе с профессором. Из машины он достал чемодан, фотоаппарат и два ящика апельсинов. Один велел отнести на кухню, другой попросил оставить у него. Вечером мы ели апельсины за ужином и рассказывали ему о Листи. Краузе слушал внимательно. О Мине он спросил, узнали ли мы в конце концов, сколько времени она провела взаперти.

— Нет, − сказала Бетти. − А вас интересует, сколько они могут выдержать?

— Меня интересует, как долго ему пришлось ждать, прежде чем он пошел за помощью.

Утром Краузе попросил нас показать, как Листи выполняет знакомые задания. Я раскладывал на столе предметы и жестами просил подать то кружку, то щетку, то деревянный кубик. Краузе сидел сбоку с секундомером. После каждого задания он давал Листи дольку апельсина. На четвертый раз Листи сам подал ему фрукт. Мы засмеялись. Краузе тоже. Он очистил апельсин и отдал Листи, а потом попросил Бетти выйти.

— Зачем?

— Хочу посмотреть, будет ли он слушаться без вас.

Бетти вышла. Листи проводил ее взглядом и стал отделять дольки. Я показал на кружку. Он подал ее сразу. Я поставил кружку обратно на стол. Потом Краузе повторил мой жест. Листи посмотрел на него и продолжил есть.

Краузе попробовал еще раз, медленнее.

— Он вас понял, − сказал Сайрус.

— Откуда вы знаете?

Профессор подвинул кружку ближе к Листи. Тот поставил ее обратно, точно на прежнее место.

Краузе остановил секундомер.

После обеда он фотографировал животных. Снимал каждого сбоку и спереди, отдельно фотографировал руки и уши. На ладони Листи остался тонкий белый шрам. Краузе заметил его и попросил Бетти придержать руку, пока он наведет резкость. Она взялась за запястье. Листи разжал пальцы, как делал всегда, когда она осматривала его ладони.

Краузе наклонился с аппаратом. Бетти вдруг отпустила руку.

— Снимайте, если он сам ее протянет.

Краузе выпрямился. Листи ушел под навес, и больше в тот день мы его не видели.

Вечером доктор разложил на столе карточки. На каждой были номер, приметы и место для фотографии. Он попросил меня сверить записи с журналом.

— А имена? − спросил я.

— Если вам удобно, впишите. По номеру их тоже найдут.

Я взял журнал. Краузе только в одном месте перепутал Мину с другой самкой. Я показал ему нужную страницу. Лишь потом мне пришло в голову спросить себя, зачем ему понадобились эти карточки.

На третий день Сайрус проводил его до машины. На прощание Краузе сказал, что хотел бы вернуться через год.

— К тому времени они будут лучше понимать, чего мы от них хотим.

Профессор закрыл за ним дверцу.

— Боюсь, доктор, они уже понимают.

Когда машина скрылась, он вернулся в лабораторию и попросил у меня журнал. Я думал, он захочет проверить, какие сведения мы передали. Сайрус открыл его на странице Листи и долго смотрел на мою первую карандашную запись.

— Напишите чернилами, − сказал он.

Краузе через год не приехал. В Европе началась война. Письма шли с перебоями, и мы постепенно привыкли к тому, что на некоторые из них уже никто не ответит.

Со дня визита Краузе прошло почти два года, когда из университета пришла телеграмма. Попечительский совет поручал нам подготовить животных к перевозке. Внизу стояла дата прибытия машины.

Бетти прочла телеграмму дважды. Потом положила ее перед профессором и прижала пальцем уголок бумаги.

— Вот, − сказала она. − Теперь я знаю заранее.

Ящики привезли накануне. Их сгрузили у лаборатории, и Бетти велела отнести их в сарай. Водитель сказал, что ему приказано оставить их здесь. Пока они спорили, Листи подошел к одному из ящиков и просунул пальцы в решетку. В таком же ящике мы прошлой зимой возили Мину к ветеринару. Потом она неделю шарахалась от машины.

К вечеру шимпанзе не пришли на вечернее кормление. Мы нашли их у дальней калитки, уже запертой Жозефом на ночь. Обычно через нее они выходили к ручью. Жозеф открывал ее для них после утреннего кормления. Теперь взрослые стояли у ограды, а молодые сидели рядом с ними. За последние годы у нас родилось семеро детенышей. Двоих самки еще носили на себе.

Чтобы напомнить о пропущенном кормлении, Бетти принесла ведро с кормом к калитке. Листи равнодушно посмотрел на него и положил ладонь на засов.

— Открой, − сказала она мне.

Я отодвинул засов. Листи придержал створку, пока остальные проходили мимо. Мина остановилась возле Бетти. Та вытащила из ведра кусок папайи, и Мина взяла его, как брала каждый вечер. Бетти потянулась за вторым, но Мина уже догоняла своих.

Листи остался у калитки. Он подошел к Бетти и протянул ладонь. Она перевернула ее, по привычке отыскивая старый шрам. Листи постоял так, пока она держала его руку, потом высвободил ее и ушел вслед за остальными.

Бетти еще долго стояла с ведром. Наконец протянула его мне.

— Возьми. Рука затекла.

Я отнес ведро на кухню. Через час она спросила, куда я его дел. Я сказал, что убрал в кладовую.

— Поставь под навес. Если ночью вернутся, пусть поедят.

Ночью никто не вернулся.

Сайрус узнал о том, что шимпанзе не вернулись, за завтраком. Он спросил, кто открыл калитку. Я сказал, что открыл я.

— Возьмите Жозефа. Если они пошли к ручью, мы еще успеем их вернуть.

— К машине? − спросила Бетти.

— Сюда, − сказал он и посмотрел в окно. Ящики стояли у лаборатории.

Профессор снял очки. На переносице у него остались две красные вмятины.

— Я все думал, что смогу договориться.

Бетти села напротив.

— Я вчера чуть не закрыла калитку, − сказала она. − Он протянул мне руку, и я подумала, что сейчас возьму его и уведу домой. Как раньше. Он ведь даже не сразу отнял руку.

Она провела пальцем по сколу на краю своей чашки.

— А он просто ждал, когда я его отпущу.

Профессор надел очки и попросил принести телеграмму. На обороте он написал ответ для совета. Сообщил, что животных в центре нет, и подписался. Чернила еще не высохли, когда во дворе послышался мотор. Машина уехала пустой. Ящики забрали через неделю.

*********

К тому времени, когда мы снова увидели профессора, война уже кончилась. Мы с Бетти жили в Европе. Сайрус пришел к нам без предупреждения, в промокшем пальто, и принес плотный служебный конверт. Бетти хотела взять у него пальто, но он опустился в кресло прямо в нем.

В конверте был отчет. Спустя несколько месяцев после нашего отъезда из центра группу обнаружили у реки. Трое животных погибли при отлове, четверых доставили на станцию. Куда их перевезли со станции, в отчете не говорилось. Остальных не нашли.

К отчету приложили фотографии. От Сайруса ждали, что он сверит их с журналом и поможет установить, кто попал в руки военных. На снимках у клеток стояли таблички с новыми номерами.

— Они просят меня опознать их, − сказал профессор. − Чтобы снова присвоить им номера, от которых они когда-то ушли.

Он принес нам и копию своего ответа. Сайрус отказался опознавать животных. Внизу от руки дописал просьбу сообщить, где их держат.

— Давно отправили? − спросила Бетти.

— Три месяца назад.

Бетти взяла снимки. На одном была Мина. Она сидела боком, прижавшись спиной к стенке клетки, и обеими руками держала жестяную кружку. Листи на снимках не было.

Профессор ушел перед темнотой. Конверт он оставил нам. Бетти разложила фотографии на столе и долго перекладывала их, будто одна могла оказаться под другой. Потом снова взяла снимок Мины.

— Как думаешь, они догадались, что ей надо сперва дать попить? Она ведь иначе ничего не ест…

Читайте так же Агамали Мамедов: Пескарь как вкус согласия и эстетика невыделения

Агамали Мамедов: Горизонталь

Агамали Мамедов: Территория памяти

Агамали Мамедов: Комната ожидания