Агамали Мамедов: Горизонталь

Интервью должно было стать событием. Не скандалом — продюсер был слишком опытен для дешевых скандалов. Нет, всё планировалось тоньше. Несколько больших иякобы бесхитростных разговоров. Откровенные беседы. Немного детства. Немного боли. Чуть-чуть резкости. Пара фраз, способных вызвать ярость одних и восторг других. Нужно было расширять аудиторию.

— Творчества сегодня мало, – говорил продюсер, прохаживаясь между холстами. – Люди должны обсуждать тебя между собой. Не картины. Тебя.

Он говорил это почти ласково, как врач, объясняющий необходимость операции.

— Иначе забудут.

Слово «забудут» почему-то задело. Художник смотрел в окно. Снег медленно сползал по стеклу.

— Вам сказать правду или то, что я думаю? – неожиданно спросил он.

Все рассмеялись. Фразу сочли удачной. Только сам он не улыбнулся.

Он начал рассказывать о детстве. О поселке, где зимой ветер был громче людей. Об интернате. О длинных коридорах с тусклым светом. О запахе мокрой одежды. Тихий мальчик. Не забитый. Нет. Просто слишком рано понявший: лишнее слово делает человека заметным, а заметность редко приносит что-то хорошее. Учился средне. Пел плохо. Смеялся редко. В интернате ценились другие качества. Но природа почему-то наградила его крепким телом. И этого оказалось достаточно, чтобы его не трогали слишком часто.

Все мечтали о городе. Город был мифом. Там существовала другая жизнь: освещенные окна, красивые женщины, музыка, друзья, разговоры до ночи, успех. Главное — возможность стать другим человеком.

После девятого класса его вызвали на разговор. Директор долго смотрел бумаги. Потом сказал:

— Рабочие профессии тоже нужны стране.

Ему объяснили всё спокойно и разумно. У него хорошие физические данные. Спокойный характер. Нет лидерских амбиций. Последнее прозвучало почти как медицинский диагноз. Он не спорил. Да и как спорить, если взрослые всегда говорят уверенно? Так он оказался машинистом башенного крана. И впервые в жизни почувствовал странное ощущение счастья.

Высота меняет человека. Особенно ежедневная. Подъем занимал почти двадцать минут. Чем выше он поднимался, тем слабее становились звуки земли. Город словно растворялся в расстоянии. Наверху был другой мир. Там всё земное становилось маленьким. Люди. Машины. Ссоры. Спешка. Даже страхи уменьшались. Кабина была неожиданно просторной. В ней можно было лежать. Читать. Спать. Но главное — там можно было молчать. Никто не лез в душу. Никто не навязывал разговоры. Никто не включал радио с незатейливыми песенками.

И именно там с ним произошла странная вещь. Он начал слушать классику. Сначала случайно. Потом жадно. Бах, Моцарт, Рахманинов, Малер. Музыка на высоте звучала иначе. Словно воздух очищал ее от всего лишнего. Иногда ему казалось: композиторы писали свои вещи именно для такого одиночества. Он парил над городом и снисходительно смотрел вниз.

И постепенно стал замечать закономерности. В одно и то же время люди шли одинаковыми маршрутами. Машины выстраивались в знакомые линии. Толпа текла по каким-то своим, неуловимым законам. Город дышал ритмами. Сверху человеческая жизнь казалась удивительно понятной. Даже красивой в своей повторяемости. Правильной. Он начал предугадывать движение потоков. Почти чувствовал, где через минуту появится толпа, где образуется пустота, где кто-то остановится. Иногда ему казалось, что он смотрит не на людей, а на огромный живой организм.

И постепенно высота стала для него наркотиком. Только там он чувствовал ясность. Только там мир подчинялся логике. Только там всё было правильно.

Птица появилась под вечер. Большая. Темная. Сломанное крыло билось о металлические балки. Он потом не мог объяснить, почему потянулся к ней. Наверное, потому что впервые за все годы наверху увидел не движение, не поток, не часть рисунка — а живое существо, которому страшно. Птица смотрела на него почти с ненавистью. В ее резких движениях читалось древнее недоверие ко всему человеческому. Но боль оказалась сильнее страха. Он осторожно освободил крыло из стального троса. И в этот момент птица резко рванулась. Он потерял равновесие. Падение длилось секунды. Но именно в эти секунды он впервые увидел землю не сверху. Она летела ему навстречу. Спасла площадка. Ногу вывернуло чудовищно. Телефон остался в кабине. Он лежал один среди железных конструкций и слушал, как ветер проходит сквозь кран.

Боль пришла позже. Сначала было другое чувство. Странное. Будто мир, который он считал понятным, внезапно решил показать свое настоящее лицо. Нашли его только через час. Потом были операции. Металл. Спицы. Реабилитация. Хромота осталась навсегда. На высоту он больше не поднимался.

Пожилой врач сказал ему:

— Вам нужен велосипед. Иначе нога не простит.

Так бывший машинист крана стал курьером. И мир рухнул второй раз.

Только теперь — окончательно. Раньше он смотрел сверху вниз. Теперь оказался внутри потока. И оказалось, что люди двигаются совсем не так, как виделось с высоты. Они сворачивали внезапно. Останавливались без причины. Меняли маршрут из-за запаха кофе, телефонного звонка, внезапно обуявшей тревоги, воспоминания или острого осознания одиночества.

На земле не существовало логики. Существовало настроение. Случай. Выбор. Он раздражался почти физически. Сверху мир был правильным, выверенным, логичным. Алгеброй. Снизу — неясной, размытой росписью. Живописью. И именно тогда он начал писать. Сначала бессознательно. Краски словно сами искали выход. Он не придумывал композиции. Не выстраивал концепции. Холсты возникали, как приступы. Будто внутри него долгие годы копилось что-то, чему не хватало языка. Он писал город. Но странным образом. На его картинах люди одновременно казались и крошечными, и бесконечно важными. Словно кто-то смотрел на них сразу с двух точек: с высоты… и изнутри. Критики говорили о новом урбанистическом взгляде. Журналисты искали социальные подтексты. Продюсер довольно повторял слово «уникальность».

А сам художник однажды понял простую вещь. Высота научила его видеть порядок. Но только падение позволило увидеть человека. И, возможно, именно поэтому его картины так пугали некоторых людей. Они вдруг узнавали в этих потоках себя.

Читайте так же Агамали Мамедов: Территория памяти

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор