Агамали Мамедов: Территория памяти

По ночам тоннели начинали жить собственной жизнью. Днем здесь еще сохранялась иллюзия порядка: носилки двигались по размеченным коридорам, врачи обменивались короткими профессиональными фразами, генераторы работали почти без перебоев, а представители международных организаций пытались создавать впечатление, будто война способна подчиняться каким-то процедурам.

Ночью все менялось. Свет становился слабее. Звуки — ближе. Стены словно сдвигались. Тоннели начинали дышать.

Иногда Мише Нифталиеву казалось, что под землей исчезает само время. Оставались только сырость, тяжелый запах медикаментов и странное ощущение, будто все происходящее уже когда-то было.

Или, возможно, никогда не заканчивалось.

В ту ночь обмен тяжелоранеными шел особенно нервно. Международные посредники торопили обе стороны: перемирие могло оборваться в любую минуту. Санитары бегали с носилками, кто-то ругался из-за документов, врачи принимали и передавали пациентов почти автоматически.

Все слишком устали, чтобы ненавидеть открыто.

Ненависть давно перешла в другое состояние. Как радиация. Ее уже не замечали, но она присутствовала в каждом движении.

Миша наклонился над мальчиком лет двенадцати. Осколок вошел под ребро. Руки работали быстро и спокойно.

— Катетер.

— Давление падает.

— Свет держите нормально.

Генератор снова мигнул.

На секунду темнота поглотила коридор.

И именно тогда он услышал голос:

— Нифталиев?

Миша не сразу поднял голову.

За годы войны ему много раз казалось, что прошлое зовет его по имени.

Но голос повторил:

— Нефть-Али?

Только один человек в мире называл его так.

Миша медленно обернулся.

Ливанский врач в серой куртке смотрел на него так, словно увидел не человека, а призрак собственной молодости.

— Анвар? — тихо произнес Миша.

Они несколько секунд молчали.

Вокруг продолжалась суета. Кто-то кричал. Кого-то везли на каталке. Где-то наверху глухо ударило.

Но все это вдруг отдалилось.

Будто тоннели на мгновение решили оставить их наедине с памятью.

— Господи… — Анвар нервно улыбнулся. — Столько лет.

— И где встретились, — ответил Миша. — Не в Баку. Не на берегу Каспия. В подземелье.

— Символично.

— Скорее издевательски.

Анвар хотел что-то сказать, но его позвали.

— После смены? — быстро спросил он.

— После смены.

Они встретились поздно ночью в техническом проходе между двумя секторами.

Там стояли пластиковые ящики с медикаментами, старый термос и несколько складных стульев.

Свет был тусклым и желтым.

Анвар принес кофе и пахлаву.

— Ты не изменился, — сказал Миша. — Все еще таскаешь еду.

— А ты все еще делаешь вид, что тебе ничего не нужно.

Миша усмехнулся.

Некоторое время они говорили почти жадно, перебивая друг друга. Баку. Мединститут. Общежитие. Старый трамвай. Анатомичка.

— Помнишь, как Сафаров уронил скелет прямо во время зачета? — рассмеялся Анвар.

Миша неожиданно тоже засмеялся.

Смех прозвучал странно. Слишком живо для этого места.

— А помнишь, — сказал Анвар, — как мы сидели после практики в анатомичке?

Миша кивнул.

Он помнил все. Ночь. Открытое окно. Запах формалина и сигарет. Тела под белыми простынями. И тогда один из студентов сказал: «Человек внутри одинаковый». Они тогда долго спорили. Молодые. Глупые. Уверенные, что мир устроен рационально. Теперь эта фраза вдруг всплыла здесь, под землей.

И Миша тихо произнес:

— Внутри люди одинаковые. Но убивают друг друга почему-то по-разному.

Анвар не ответил. Только медленно отвел взгляд.

После третьей встречи они начали теряться в тоннелях.

Сначала буквально.

Коридоры были похожи друг на друга. Сырым бетоном. Тусклым светом. Бесконечными ответвлениями. Один раз генератор отключился полностью, и они несколько минут шли почти на ощупь.

— Стой, — сказал Анвар. — Мы уже здесь проходили.

— Нет.

— Проходили.

— Здесь все одинаковое.

Анвар провел рукой по стене.

— Нет, Миша. Не одинаковое. Просто под землей человек теряет направление быстрее, чем наверху.

Эта фраза почему-то запомнилась.

Позже Миша поймал себя на странной мысли: тоннели начали напоминать ему память. Такие же темные. Разветвленные. Без карты. Без выхода. Чем дальше идешь, тем меньше понимаешь, где находишься.

Иногда ему казалось, что один из коридоров обязательно должен вывести к бакинской набережной.

Сырость вдруг начинала пахнуть Каспием.

Шум генератора превращался в старый трамвай. А капающая вода напоминала аудиторию анатомички, где протекал потолок.

Под землей прошлое становилось ближе настоящего.

О войне они заговорили только на пятую ночь. До этого оба избегали главного. Слишком хорошо понимали: некоторые темы уничтожают даже воспоминания.

Началось спокойно. С цифр. С потерь. С разрушенных домов.

А потом вдруг прорвалось.

Каждый заговорил о своих мертвых.

Голос Анвара стал жестче:

— Вы всегда приходили как хозяева.

Миша устало посмотрел на него.

— А вы всегда хотели, чтобы нас не было вовсе.

— Потому что вы не понимаете…

— Нет, Анвар. Это вы не понимаете.

Тишина.

Где-то далеко закричал раненый.

Миша медленно произнес:

— Знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Я больше не уверен, где заканчивается моя память и начинается чужая ненависть.

Анвар долго молчал. Потом сказал:

— А я иногда не понимаю, мои ли это мысли вообще. Или я просто много лет повторяю слова мертвых.

Свет снова мигнул. Тоннель дрогнул.

И вдруг Миша понял: они оба смертельно устали не от войны. От истории.

После этого они начали иногда переходить на русский. Неосознанно. Русский вдруг оказался языком, на котором легче вспоминать молодость. Но почти невозможно говорить о войне.

Когда разговор касался настоящего, оба снова переходили на свои языки — резче, холоднее, суше.

И однажды Анвар тихо сказал:

— Странно.

— Что?

— Мы учились на одном языке. Шутили на одном языке. Пили на одном языке.

— И что?

— А ненавидеть друг друга пришлось уже на разных.

Миша ничего не ответил. Потому что это было правдой.

Последняя встреча произошла перед окончанием обмена. Тоннели постепенно пустели. Кто-то сворачивал оборудование. Кто-то спал прямо у стен. Кто-то курил у выхода. Война готовилась продолжаться.

Они долго молчали. Потом Анвар спросил:

— Ты когда-нибудь думал уехать?

Миша усмехнулся.

— А память тоже можно вывезти через границу?

Анвар опустил глаза.

— Нет.

— Вот именно.

Снаружи снова глухо ударило. Пыль посыпалась с потолка.

Миша вдруг сказал:

— Знаешь, что я понял?

— Что?

— Война роет тоннели не только в земле.

Анвар медленно кивнул.

Они стояли друг напротив друга — два стареющих врача, случайно встретившихся среди подземной войны. Два человека, которые когда-то жили в одном городе и верили в один мир. Теперь между ними лежала история. И память. Самая прочная из всех границ.

Где-то погас свет. На секунду тоннель полностью исчез. И из темноты вдруг прозвучал голос Анвара:

— Нефть-Али…

Как тогда. В молодости.

Миша хотел ответить. Но вдруг понял, что уже не знает, кому именно должен отвечать: Анвару, прошлому или самому себе двадцатилетнему. И промолчал. Потом повернулся и медленно пошел в темноту тоннеля.

Каждый уносил с собой свою территорию памяти.

Читайте так же Агамали Мамедов: Тур для исчезающих людей

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор