Ген Гомера: почему якутянам понравилась «Одиссея» Нолана

И почему они не могут объяснить причины

В якутских кинотеатрах стартовал показ «Одиссеи» Кристофера Нолана, самого дорогого фильма в карьере режиссёра, первого в истории, целиком снятого на IMAX-камеры с 70-миллиметровой плёнкой. Плеяда голливудских звезд: Мэтт Дэймон в роли Одиссея, Том Холланд, сын Телемах, Энн Хэтэуэй — Пенелопа. Мировая премьера прошла в июле, и вот трёхтысячелетний сюжет добрался до города на вечной мерзлоте.

Я почитал отзывы якутян. Они восторженные, и показательно беспомощные в попытке объяснить собственный восторг. «Одиссея» — это сказка с богами, ведьмами и мифическими тварями глазами современного человека-художника». «И как художник, он так видит и имеет право презентовать свою версию истории». «Актёрский состав великолепен, вообще не было диссонанса, все герои получились живыми и настоящими, хочется остаться с ними и наблюдать, как раскрывается ветка каждого персонажа». «Одиссея» — это большая история про длинный путь, решения и последствия и суровый мир, который подчиняется законам Зевса».

Всё верно. Но за скобками остаётся главный вопрос: почему история, сочинённая почти три тысячи лет назад, ощущается якутским зрителем как «живая и настоящая»? Не как музейный экспонат, не как урок литературы, а как своё?

Мой ответ: якутянам не может не понравиться «Одиссея». Потому что в каждом из нас, кто хоть раз читал художественную книгу, да бог с ней, с книгой, хотя бы сказку слушал в детстве, хотя бы один фильм посмотрел – и в нем  уже сидит ген Гомера. Мы узнаём в «Одиссее» не древность. Мы узнаём исходный код всего, что читали и смотрели всю жизнь.

Всё уже было у Гомера

Немецкий филолог Эрнст Роберт Курциус, автор монументальной «Европейской литературы и латинского Средневековья», начинал историю европейской словесности с одной точки — с Гомера. Не потому что до него ничего не было, а потому что всё после него было из него. Через греческую трагедию, через Вергилия, писавшего «Энеиду» как римский ответ Гомеру, через средневековые романы о странствующих рыцарях, через Данте, который берёт Улисса в свой «Ад», через «Дон Кихота», пародию на рыцарский роман, который сам есть правнук эпоса, и до Джойса, который в 1922 году упаковал всю «Одиссею» в один дублинский день своего «Улисса». Философ Альфред Уайтхед однажды заметил, что вся европейская философия —  это заметки на полях Платона. С литературой ситуация ещё жёстче: она вся — заметки на полях Гомера.

Возьмите отзыв якутского зрителя: «большая история про длинный путь, решения и последствия». Это ведь формула любого романа, любого сериала, любой компьютерной игры с открытым миром. Герой покидает дом, герой испытывается, герой возвращается изменившимся. Голливуд превратит в сценарный шаблон, по которому написаны «Звёздные войны», «Игра престолов», «Властелин колец».  Перечислять можно бесконечно долго. Но шаблон отлит по одной матрице. И это маршрут Троя — Итака.

Шрам Одиссея

Кинематограф, и особенно кинематограф Нолана — торжество гомеровского принципа. IMAX-камера, 70-миллиметровая плёнка, одержимость Нолана практическими эффектами вместо компьютерной графики: всё та же гомеровская воля показать, осветить, сделать осязаемым. Зритель пишет: «не было диссонанса, герои получились живыми». Это и есть эффект: гомеровский мир целиком присутствует здесь и сейчас, в нём нет зазора между рассказом и реальностью. Нолан не адаптировал Гомера, он снял кино тем способом, каким Гомер рассказывал.

Одиссей, первый из нас

Есть и более тревожное прочтение. Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер в «Диалектике Просвещения», написанной в 1944 году, посвятили Одиссею целый экскурс. Их тезис радикален: Одиссей это не архаический герой, а первый современный человек. Он побеждает мифический мир не силой, а хитростью, расчётом, самоограничением. Он велит привязать себя к мачте, чтобы слушать сирен и не погибнуть, и в этот момент, пишут философы, рождается всё сразу: самодисциплина, разделение труда (гребцы с залепленными ушами работают, господин наслаждается) и само искусство как пение сирен, ставшее безопасным эстетическим переживанием. Кинозал, где мы, пристёгнутые к креслам, безопасно переживаем бурю и чудовищ, и это и есть мачта Одиссея, растиражированная в мультиплексах.

«Решения и последствия», — пишет якутский зритель. Именно. Одиссей это первый герой мировой литературы, который выбирает и расплачивается за выбор, который хочет домой не потому, что так велели боги, а потому что так велит он сам. Отсюда прямая линия к любому персонажу, о котором мы говорим «живой и настоящий». Психологизм, за который хвалят актёрский состав Нолана, и это не достижение современного кино. Это возвращение долга Гомеру.

Второй ген: олонхо

Но у якутского зрителя есть то, чего нет у зрителя парижского или нью-йоркского: второй ген узнавания. В 1920–30-х годах один венгерский филолог решил знаменитый «гомеровский вопрос»: был ли Гомер один, существовал ли вообще неожиданным способом: он поехал с фонографом к живым сказителям и записывал устный эпос, который никто не сочинял за письменным столом. Он доказал, что гомеровские поэмы устроены как живое устное сказание с формулами, повторами, импровизацией внутри канона. Гомер не автор в нашем смысле, а вершина многовековой традиции певцов-аэдов.

Якутия одно из немногих мест на планете, где эта традиция не реконструируется по фонографическим валикам, а помнится. Олонхо, признанное ЮНЕСКО шедевром устного нематериального наследия человечества, это тот же феномен, что и гомеровский эпос: многочасовое сказание о странствии богатыря через миры, исполняемое одним сказителем, держащим в памяти десятки тысяч строк. Ньургун Боотур Стремительный спускается в Нижний мир и возвращается как Одиссей спускается в Аид и возвращается. Абаасы гомеровского Средиземноморья зовутся циклопами и лестригонами. Суровый мир, подчиняющийся законам Зевса, якутскому уху слышен как мир, устроенный волей Айыы.

Поэтому когда якутянин пишет, что Нолан «как художник имеет право презентовать свою версию истории», он, сам того не зная, формулирует закон устного эпоса. У олонхо нет канонического текста, ведь каждый олонхосут сказывал своё олонхо. У «Одиссеи» до её записи также не было канонического текста, каждый аэд пел свою Трою. Нолан в этом смысле не экранизатор, посягнувший на классику, а очередной древнегреческий исполнитель эпических поэм в трёхтысячелетней цепочке, просто его лира стоит двести пятьдесят миллионов долларов и снимает на плёнку шириной семьдесят миллиметров.

Бессонница. Гомер. Тугие паруса

Осип Мандельштам в 1915 году, читая ночью список кораблей из «Илиады», спросил: «Куда плывёте вы? Когда бы не Елена, что Троя вам одна, ахейские мужи?», и сам ответил: «И море, и Гомер — всё движется любовью». Одиссей десять лет плывёт не к славе и не к сокровищам, а к жене, сыну и старому псу, который узнает его первым и умрёт от радости.

Вот последняя разгадка якутского восторга. Фильм о человеке, который сквозь бури, чудовищ и гнев богов пробивается домой, не может не отозваться в народе, чья вся история это упрямое возвращение к своему очагу вопреки самому суровому миру на земле. Якутянин выходит из кинозала в минус пятьдесят,  и идёт домой. Он только что видел, что этот маршрут воспевают уже три тысячи лет.

Так что не мучайтесь вопросом, почему вам понравилось. Это не Нолан хорош, хотя он хорош. Это в якутянине проснулся ген, который старше письменности: ген слушателя у огня, которому сказитель: аэд ли, олонхосут, режиссёр с IMAX-камерой, которые рассказывает самую первую историю человечества. Историю про длинный путь домой.

Читайте так же Отказ и присвоение: что общего у скандалов вокруг Галы Борзовой и бренда Muus

90 секунд при -55: кто главный на улицах Якутска

Постоянный автор SakhaLife

Фото: кадр из фильма