Краевед Арктики Игорь Чикачёв закончил новую повесть «Матерь дальняя». Повесть пока не опубликована, но автор разрешил публиковать ее частями SakhaLife и газете Аллаиховского улуса Якутии «Путь развития».

Чикачёв Игорь Алексеевич

Матерь дальняя

Повесть

Глава 17. В пасти пурги

Пурга в этих краях не приходит — она объявляет свою власть.

Сначала тянется в небе длинная белая жилка, как царапина когтя на стекле.

Потом ветер пробегает по крыше, примеряясь.

А затем — рывок, и весь мир исчезает.

Так было и в тот день.

С промысла должны были вернуться трое — молодой рыбак Клим, его брат Никита и Пантелей. Упряжки ушли рано, пока темнота ещё считалась утром. Собаки тянули быстро – наст после многих дней пурги был твердым, а лёд местами блестел — гладкий, как полированная кость.

Но к обеду небо стало глухим и белёсым.

К вечеру — мир схлопнулся.

Оболочка ходил по избе, словно хищник в клетке: Пурга крепкая упала. Пантелей знает, опытный. Наверняка развернулся и они к дому едут. Идти нельзя, опасно против ветра… А если что?.. Надо идти навстречу, пропадут парни.

Зензинов, уже не раз побывавший в тисках стихии, тоже стал натягивать рукавицы:

— Надо собираться на помощь. Если они там – одному тебе, Гаврилыч, идти шанса мало.

— И тебе мало! Ты не местный, не опытный в таких делах — резко остановил его Оболочка. — В такую бурю человек — как кусок бумаги на ветру. Ты должен остаться!

— Но, если мне не идти с тобой, то ты один можешь замерзнуть, тогда и они останутся там без помощи, погибнут — твёрдо сказал Зензинов.

Повисла долгая пауза.

Зензинов пристально посмотрел в глаза Оболочки.

Увидел решение — не смелую браваду, а ответственность.

— Тогда и я — с тобой. Вместе пойдем, свяжемся веревкой, чтобы не потеряться.

Вновь неизвестно откуда появился Уппар, сказав лишь коротко: — Я чувствую, они где-то рядом, — а потом молча вышел с ними. Они связались веревкой. Уппар шел впереди, за ним Зензинов и Оболочка.

Снег бил в лицо — не ветер, а сама тундра — сендуха, решившая взлететь в воздух.

Путь был не дорогой — а борьбой.

Пурга молотила мир.

Снег бил в глаза, как тысячи иголок.

Каждый шаг — наощупь, против обезумевшей пустоты.

— Сюда! — они рядом, — выкрикнул Уппар, наклоняясь к самой земле.

Ветер глотал его слова — но жест был ясен.

Они не шли, а практически ползли против ветра, друг за другом, наклонившись практически до земли, связанные за пояса одной верёвкой.

Уппар — впереди, Зензинов за ним, Оболочка сзади, контролируя путь.

Мороз с ветром был таким, что дыхание кралось по лицу инеем, как смерть, потихоньку примеряющаяся.

И вдруг — лай и скулёж.

Глухой, отчаянный.

Собаки!

Мираж? Нет — голос живого существа пробивает даже бурю.

Тройка людей направилась в сторону лая.

Две нарты, зарытые в снег, лежали боком, защищая людей от пурги. За нартами сгрудившись лежали собаки, а между ними люди, закрытые брезентовым пологом. Оболочка приподнял тент, запорошенный снегом. Под ним Пантелей с Никитой лежали обнявшись, с боку, прижавшись к ним, неподвижно лежал Клим, глаза полузакрыты – казалось закоченел, почти ушёл, но нет. Парни были в промысловой одежде из оленьего меха, одеты в парки и меховые штаны, на ногах короткие сапоги из оленьего камуса, поэтому не замерзли окончательно. Тут главное – не спать, спящий быстрее замерзает! Парни зашевелились.

— Живы! — закричал сквозь пургу Оболочка.

Ветер со снегом тут же попытался заглушить радость.

Пантелей открыл глаза и в полубреду произнёс:

— Варвара… скажите… пусть ждёт. Я слово держу.

Зензинов опустился на колено и сквозь вой ветра прокричал:

— Вставай, герой. Свадьбу мы тебе не отменяли.

Пантелей попытался улыбнуться — получилось криво, но от сердца.

Уппар же, достав кожаный мешочек из-за пазухи начал шаманить — обвёл всех кругом из смеси песка и пепла — знак защиты.

Шаман шептал что-то ветру и ветер, казалось, чуть отступал, прислушиваясь. Вдруг вроде притихла пурга.

— На ноги! — скомандовал Оболочка. — Быстро, пока пурга притихла. Они подняли нарты, выправили собак, посадили замерзших парней и тронулись по ветру в обратный путь.

Собаки, почуяв близкое жильё, взвыли и рванули вперёд.

Дорога обратно, хотя и была по ветру и по своим почти заметённым следам, была испытанием.

Неслаба тундра — но не сильнее тех, кто идёт в опасность за другом.

Когда люди, полузамёрзшие, ввалились в избу Оболочки, Варвара упала на колени перед Пантелеем и закрыла лицо ладонями — то ли смех, то ли слёзы.

А Оболочка только прошептал, глядя на образа, как молитву:

— Слава Богу, что все так окончилось… и вам всем — слава. Всего версты две не дошли парни до дома, потеряли ориентировку, залегли в снегу.

Но Уппар смотрел на пургу в замерзшее оконце и говорил тихо:

— Это не конец.

Земля предупреждает.

Будет ещё буря — не в снегу, в людях.

Зензинов услышал.

И понял — стихия была лишь первой нотой большой беды.

Глава 18. Те, кто помнит

Зима в Русском Устье умеет подарить редкую роскошь — вечер без ветра.

В такие часы слышно, как тишина дышит под потолком, и как лампа потрескивает, будто вспоминает тепло солнца.

И в такие вечера старики становятся хранителями времени.

Оболочка пригласил соседей — брата Ивана Гавриловича, деда Фёдора, бабку Авдотью, которых все считали знатоками старинных былин и песен, преданий и баек. Все пришли неторопливо, будто принесли с собой часть прошлого.

Зензинов поставил чернильницу, разложил бумагу.

— Пишите? — улыбнулся дед Фёдор, седой, как январская ночь.

— Пытаюсь понять, как вы здесь живёте, — ответил Зензинов.

— Это вы по-книжному всё понимать хотите, — буркнула Авдотья. — А у нас тут, милок, по сердцу надо. По сердцу — и по стуже.

Все засмеялись. Лёд первой неловкости треснул и тронулся.

— С чего начнём? — спросил Зензинов.

— С откуда пришли, — сказал Фёдор уверенно. — А то многие думают: вот живут на краю света, значит — так и родились тут.

Нет! Мы — из России пришли. Не мы сами, а предки наши. А Россия нас… забыть пыталась.

Дед медленно перекрестился.

— Когда было это? — уточнил Зензинов.

Иван Гаврилович почесал бороду и выдал свою версию, которая ему нравилась больше других:

— Да Бог её знает, когда. Воеводы посылали предков наших на реки дальние — ясак пушниной собирать.

А потом говорят: сами живите, коли понравилось.

А иначе — пять тысяч вёрст обратно топай.

— Это ещё когда стрелецкое дело было… — добавила Авдотья, — это известно из песни про взятие Казани. Поём мы, все у нас знают песню «Соловей кукушечку уговаривал», шибко старая песня. — Казни, смуты. Люди бежали сюда от беды. А тут — только снег, да Божья ласка.

Пантелей подмигнул Зензинову:

— Зато мыши тебя тут не грызут — их самих песцы да собаки грызут.

Смех разошёлся по избе, как тёплый хлеб по рукам.

Зензинов позднее записал:

«Происхождение русскоустьинцев не совсем ясно — версии рассказывают тут разные: то ли бежавшие от опричнины новгородцы, то ли ушедшие за добычей поморы, возможно стрельцы или казаки, а может быть староверы, ушедшие по принципам старой веры, возможно промысловики — охотники или оскудевшие государевы слуги. Может быть накопилось всех понемногу, со временем перемешались, остепенились, утихли в борьбе со стихией их буйные нравы и стремления. Тем не менее, все рассказчики выделяют сплоченную группу поселенцев из восьми фамилий и называют их «досельными», якобы пришедшими в устье Индигирки морским путём. А есть ещё казацкие фамилии, совсем немного крестьянских. Со временем перемешались – практически все между собой родственники, а быт, и образ жизни у всех одинаковый. Язык их — несомненно северно-русский говор, но какой-то архаичный с примесью слов из аборигенных языков. Фольклор состоит из старых русских былин и их отрывков, сохранившийся среди неграмотных людей путём устной передачи. Обряды — несомненно старинные, из старой Руси, особенно свадебные. Выбирают не «посаженного отца», как в нынешней России, а по старине — тысяцкого. А ведь обычай выбирать тысяцких в Москве был давно изжит, а в Новгороде ликвидирован ещё при Иване третьем, в процессе борьбы с выборностью властей. А здесь, на краю земли, обычай сохранился. Если обобщить – издавна осели здесь и изгнанники, и верные России первопроходцы, ушедшие разведать край её земли».

Фёдор вздохнул глубже — значит, будет важное. И выдал очередную русскоустьинскую байку:

— Бают, был у нас один воевода… царский.

Имя у него было — как у маленького и проворного хищника:

Иван Горностай.

Дед поднял палец:

— Он сказал: берите землю эту в наследство.

Только служите ей — и России.

И мы служим.

Только Россия нас не помнит и спрашивает редко.

Зензинов опустил взгляд на свои записи — чернила дрожали на бумаге.

Россия… которая держится на тех, кого она не помнит.

Тогда заговорила Авдотья:

глухо, бухая как старый колокол ночью.

— Писал тут один экспедиционный (она с трудом выговорила слово, коверкая его на свой лад), нам писарь все прочитал, про то, что мы не люди, а какие-то там… «полуякуты или полуэвены». Бабы тогда плакали.

Мы — русские. Только мы северные.

Зензинов медленно кивнул:

— Я запишу именно так, как вы сказали.

Авдотья посмотрела на него с благодарностью.

— Запиши, милок. А то всё свои бумажки умные пишут… а мы — как снег под ногами.

Уппар всё это время сидел у камелька, молчаливо.

Зензинов решил спросить:

— А вы… откуда пришли?

Шаман поднял глаза. В них полыхнули далёкие костры:

— Мы — от вольного ветра. Был здесь дух вольной тундры до тех пор, пока русские люди — нууччи не пришли.

А потом русские люди — нууччи, принесли другую правду.

Мы терпим их правду. Они — нашу. Они брали в жены наших дочерей, наши дочери извергали им из своего лона детей. Так дети тундры становились нууччами.

Так и живём. Породнились. Много раз породнились.

Он потряс маленьким кожаным мешочком с кремневыми камнями и поднёс его к сердцу:

— В земле — старше вас. В небе — старше нас. Они огонь дают человеческим очагам эти камни. Замолчал — как ставил точку.

Поздно ночью, когда гости ушли, Оболочка подошёл к Зензинову:

— Тебе всё это зачем?

— Чтобы в столицах знали, кто живёт на краю страны.

Чтобы память не погибла.

Оболочка улыбнулся устало:

— Память… это не в книжках.

Это в песнях, да в детях, да в земле, что мы топчем.

А то напишешь — и скажут там: «Вот, как надо жить! А вы живите иначе!».

Он выдохнул тяжело:

— Ты береги их слова.

Но не забывай нашу правду:

Мы не бунтари.

Но и не рабы.

Зензинов поднялся, положил тетрадь на ладонь:

— Я буду писать правду так, как вы её говорите.

И если кто-то посмеет сказать, что вас нет — эта книга станет ответом.

На секунду в избе стало так светло — будто лампа загорелась ярче.

В ту ночь Зензинов долго не мог уснуть.

Рядом, за стеной тихо дышала тундра — и словно просила:

Не дай нам исчезнуть.

Он понял, что нашёл своё дело.

Свою службу — без присяги, но от сердца.

Из новой повести Игоря Чикачёва «Матерь дальняя».

Фото Владимира Зензинова и созданы при помощи ИИ.