Краевед Арктики Игорь Чикачёв закончил новую повесть «Матерь дальняя». Повесть пока не опубликована, но автор разрешил публиковать ее частями SakhaLife и газете Аллаиховского улуса Якутии «Путь развития».

Чикачёв Игорь Алексеевич

Матерь дальняя

Повесть

ГЛАВА 19. Старый амбар

Амбар на высоких «ногах» стоял твердо и не качался даже от шквалистого ветра. Он был похож на сказочную избушку на курьих ножках. У самого входа Зензинов столкнулся с человеком, которого все здесь побаиваются — старостой Афанасием Киселёвым, которого все за глаза называли Кислой. Был он невысокого роста, при этом несмотря на возраст, силён и жилист. В короткой серой парке, с узкими черными глазами и реденькой бородкой, он стоял так, словно охранял тайну рода.

— Ты чего, «худой доктор», тут вынюхиваешь? — спросил он, почти не шевеля губами.

Зензинов слегка наклонил голову:

— Я не доктор, а Владимир Михайлович… Уважаемый Афанасий Иванович… Я хотел бы осмотреть старые бумаги. Для науки. Возможно — и для сохранения их… А «худым доктором» меня назвала тетка Авдотья, когда я дал ей лекарства от суставов. Так и сказала: — Вы, Владимир Михайлович, лучше «худого доктора» будете.

Зензинов весело рассмеялся.

Кислой покосился в сторону изб, где клубился дым из печных труб:

— Науку свою… она нам беду может накликать. Ты ж — государственный преступник… Уж и так тебя терпим…

Зензинов сглотнул. Почти то же чувство он испытал, когда говорил с купцом о торговых бесчинствах:

«…с одним купцом бороться – то же ничего не решить!

Буду писать в российскую прессу… о бездействии властей, против купеческого произвола и бессовестной наживы. Протолкнем статью, товарищи эсеры помогут.»

Кислой вдруг вздохнул, словно принял решение:

— Ладно… Смотри. До царя далеко, до Бога высоко.  Только об этом не пиши в журналы и никому ни слова, слышь? Станет известно про то, что допустил тебя к архивам и документам государственной переписки. А то и мне голову снимут и худо сделаешь жене моей — Афонихе, детей наших власти по миру пустят.

Кислой, конечно, сильно преувеличивал опасности, но человек он был осторожный.

Он отвёл взгляд в сторону церкви, где позвякивал на ветру колокол.

— Мария моя она, сестра Оболочки. Душа баба. Девять душ детей подняла… Что угодно скажет — за такую Бог простит все грехи мои… Ты вот глянь, наши бумаги… и не суди нас строго. Мы от горя — злосчастья сюда пришли. Предки пришли наши. Как предки пришли, так и стоим, на краю света, держимся.

Эти слова будто легли в сердце Зензинова тяжёлым грузом ответственности.

Он по ступням — зарубкам на ноге амбара, поднялся в лабаз. Низенькая дверка лабаза, примерно в пол роста человека, с трудом открывалась внутрь на скрипучей деревянной пяте. Замка не было. Задвижка двери была вырезана из кости, то ли моржовой, то ли из мамонтового бивня. Смолистые балки потемнели от веков и ветров. Внутри находились дощатые лари с крышками.  Он запалил свечу и в свете колеблющего пламени открыл первый ларь — перевязанные накрест тонкими веревками пачки бумаг, начал перебирать — попадались гербовые листы, скрученные куски бересты, обрывки грамот… переписка о налогах, недоимках «ясака», челобитные и ответы властей времен старых государей. Часть документов рассыпалась от ветхости в руках. Пыль, труха. Было плохо видно, ветер дул в щели, сильно колебал пламя свечи. Надо будет весной просмотреть по теплу и в свете полярного дня, — подумал Зензинов.

Он осторожно перебирал и ворошил документы, а карандашом в блокноте вёл записи, чтобы запомнить и всё это добро не исчезло прахом. Внезапно нащупал в полумраке скрученный в трубочку документ, написанный на тонко выделанной замше, которую здесь называли ровдугой.

— Да, бумаги здесь не было, — подумал Зензинов и принялся разворачивать свиток.

Текст был написан старым кириллическим письмом. Выделялись нарисованные крупные заглавные буквы. Чернила на замше почти выцвели от старости. Буквы были написаны раздельно, почти перпендикулярно строкам, но слова не разделялись пробелами. С большим трудом Зензинов разобрал, что это был наказ – завещание боярина своим сыновьям, невесткам и внукам:

Завѣщаю всѣмъ вамъ

сынове мои внуци мои и правнуци мои

Житіе ваше добромъ будетъ живите дружно чада моя

Помнити вамъ Русь матушку дано во вѣки

Русь матерь ваша дальняя любити вамъ ю вѣчно

Языкъ вашъ рускій берегите храните языкъ свой

Стерегите устои вѣры православныя скверны язычества избегайте

Уважайте пріемшихъ изгоевъ съ радушіемъ

Не обижайте юкагировъ дѣлайте добро симъ людемъ

они вамъ оплатятъ добромъ седмерицею

Помните всегда мой наказъ передавайте потомкамъ

Столбовой бояринъ Алексіи Чихачевъ

Лѣта ѱ҃ (7100) отъ сотворенія міра мѣсца Марта въ ѳ҃ (30) день

Зензинов перевел вслух для себя:

Завещаю всем вам

сыны мои внуки мои и правнуки мои

житие ваше добром будет живите дружно чада мои

помнить вам Русь матушку дано во веки

Русь матерь ваша дальняя любить вам ее вечно

язык ваш русский берегите храните язык свой

стерегите устои веры православной скверны язычеств избегайте

уважайте принявших изгоев с радушием

не обижайте юкагиров делайте добро сим людям

они вам оплатят добром семикратно

помните всегда мой наказ передавайте потомкам

столбовой боярин алексий чихачев

7100 год от сотворения мира марта 30

Зензинов, ещё раз перечитал и переписал текст карандашом в блокнот. Вот он где оказался основатель Русского Устья боярин Чихачев, по прозвищу Чих, упомянутый у Соловьёва! Вот так встреча! Оставил после себя заветы потомкам, а потомки читать разучились. Передают теперь заветы в устной форме, как якуты свой устный эпос — олонхо, хорошо, что пока не путаются. Зензинов прикинул — 7100 год от сотворения мира, это будет 1586 год, отняв от 7100, как учили в гимназии, 5508 лет. Это написано уже через 2 года после смерти Ивана Грозного, произошедшей в марте 1584 года. Возможно, — предположил Зензинов, — исход беглецов состоялся летом в том же году, видимо поэтому в начавшейся неразберихе опричники рьяно не искали беглецов, что позволило им собраться и уйти сначала за Камень, на Обь, а потом далее за Таймыр. Страх лютой смерти гнал их сквозь смертельные опасности, ледяные штормы и бури — всё дальше на восток уходили они уносимые попутным морским течением и шелонником – юго-западным ветром.

В голове ссыльного эсера, ставшего исследователем и этнографом поневоле, снова всплывали недавние мысли: «Старинные люди триста лет сидят на краю океана… Нет им дела до царя, революций и мировых потрясений.»

Кислой из осторожности своей тоже влез в лабаз и теперь сидел рядом на сундуке, молчал. Но его молчание было красноречивее слов.

Затем вдруг тихо сказал:

— Мы не забыли, кто мы. Мы не хуже других русских. Просто… дальше всех от царя.

Зензинов поднял глаза:

— Нашлось завещание вашего патриарха из первопоселенцев, боярина Чихачёва. Вот оно. Именно потому я хочу изучить и нужно сохранить каждый лист этого ценного исторического архива. Сохранение архивов — важное государственное дело, бумаги хранят память веков.

Зензинов передал Кислому кусок замши, тот повертел документ с непонятным для него текстом и вернул обратно.

— Хочу, чтобы о вас знали в России, а может и в мире. Но, наверное, перенести все это надо на весну или лето, — сказал Зензинов.

Староста в ответ лишь криво усмехнулся:

— Пусть лежит со всеми документами до поры, до времени на своём месте. Ну… если про нас писать — пиши правду. Не сочиняй чертей и чудищ. Мы сами себе мука и спасенье.

Тяжёлая рука Кислого легла ему на плечо:

— Хорошо, Владимир Михайлович, давай спускаться потом все осмотришь. Ты уж береги эти записи… и меня не подведи, государственный ты наш. Пробыв в холодном помещении ещё недолго, они закрыли дверь лабаза на задвижку. И спустились на снег.

Теперь это не просто хранилище.

Это Русь, которая выжила вопреки всему.

И доверила себя ему.

Теперь Зензинов почувствовал – он понят этими странными, этими «реликтовыми» людьми, его принимают. Но также и то, что теперь он в ответе за память этого края. И вновь в душе зашевелилось:

«Отсюда… из дальних далей Россия представляется… более ясно…

приходят в порядок его мысли и чувства.»

Глава 20. Земля Санникова. Перед бурей

Весна в Русском Устье — это не пение птиц, а скрип льда, который не хочет отпускать землю. Но людям достаточно малой надежды — и они уже верят, что скоро станет легче.

Однако Санников думал иначе. Он всё ещё кружил по тундре, заезжая в кочевые стойбища и отдаленные заимки, на которых проживали семьи русскоустьинцев. Заимок было более полусотни

Он долго не появлялся на главной заимке поселения, в самом Русском Устье, где стояло здание церкви и было ещё шесть зимних рубленных домов, где проживали Киселёв Афанасий по прозвищу — Кислой и Оболочка с семьями и близкой роднёй. Купец всё копил злость, как капиталист копит капитал своей монополии. А индигирская сендуха была, несомненно, монополией Санникова, это в отличие от мифической земли за Новосибирскими островами, была истинной и материальной Землёй Санникова, здесь он обладал экономической мощью, силой денег и долгов.

И именно в эти тревожные дни Зензинову довелось впервые побывать в доме у Афанасия Кислого, у старосты, который не любил слов, но как его предки сам жил правдой плечевого труда.

Дом, хотя он и принадлежал Кислому, называли по прозвищу его жены Марии – «дом Афонихи» (т.е. жены Афанасия), которая здесь была полновластной хозяйкой, сама единолично распоряжалась всем хозяйством. Кислой же не вмешивался, исполнял покорно все её распоряжения, а сам больше занимался промыслом песца и рыбы. Дом Афонихи был добротным, рубленным из новых брёвен, это не какой-то якутский балаган, крытый землёй со стен и крыши. Вместо камельков здесь стояли две чугунные печи, привезённые из Иркутска.

Это был дом старосты, он был грохочущим ульем — дети, кто младше, кто старше, сновали между печками и лавками, как воробьи.

Афониха – Киселёва Мария, встретила гостей открытой улыбкой — та самая улыбка, которой спасают от холода лучше, чем шубой от мороза и ветра.

— Проходите, гости дорогие! — сказала она, отряхивая муку с рук. — Не стесняйтесь — дом большой, Бог даст — ещё больше станет.

Кислой посуровел: он был как всегда немногословен:

— Машенька любит гостей. А гостей много – значит, жить будем долго и счастливо.

Она засмеялась:

— Вы вот это видите? Только и умеет – сердиться и бурчать. А сам, как кот, когда дети ему на колени лезут.

Кислой притворно фыркнул, но глаза его потеплели.

Афониха налила чай и села рядом с Зензиновым — хозяйка рода.

— У меня одиннадцать душ родилось, две в землю ушли, — сказала она ровно. — Но и те — с нами, в сердце моём, в стенах этих. Не отпускают.

Пауза. Детский смех в другой комнате.

А она продолжает:

— Мы тут сильные, Владимир Михалыч. Когда радость — вместе, когда горе — тоже вместе.

А если один слаб — другой поднимет. Не как у купцов — кто упал, тот сам виноват, затопчут.

Зензинов слушал внимательно. И чувствовал, что каждое слово — о России.

Тревожно на душе стало. Что-то ещё дальше будет.

Кислой отодвинул кружку:

— Слыхал я вчера… Санников с Щелкановым, его приказчиком, по заимкам средней реки (средней протоке Индигирки) затеяли дело. Будут требовать долги сразу.

Не уплатим — разорят нас, как песец гнездо куропатки.

Зензинов вскинулся:

— Они не имеют права! Есть закон, есть…

Староста сдержанно перебил гостя:

— Закон — у кого сила.

А сила сейчас — у них.

Взгляд Зензинова упал на детей — на их улыбающиеся лица, на мягкие варежки, которые Афониха вязала по вечерам из самой же ею спряденной нитки собачьей шерсти. Прялки в доме не было, да и её никто здесь в Русском Устье никогда не видывал, она сама чесала шерсть, и когда сучила нить, пользовалась веретеном.

Конфликт — не в долговой тетради Санникова.

Он — в жизни и быте этих людей, в этом звенящем смехе детей, в топоте их ножек, в этих маленьких ладошках. Как им жить дальше, будет ли весной голод. Если такой вопрос стоит в семье старосты села, то что говорить о бедных семьях, живущих впроголодь весь год. Питание которых одна лишь с трудом пойманная ряпушка, да попавшая в силки куропатка?

— Я помогу, — тихо сказал он.

Кислой смотрел внимательно — как проверка:

— Словом? Или делом?

Зензинов медленно выдохнул:

— Тем, что умею. Тем, чем должен.

Размышления одолевали Зензинова.

В ту ночь он не спал. Выходил подышать на улицу.

В небе кружилось и трепетало северное сияние – юкагирские огни.

Звёзды тоже были большие и яркие — как новые мысли.

Он записал в тетрадь:

«Россия держится не на столицах.

Россия — это семьи, которые не ждут милости,

но ждут справедливости.»

Он впервые понял:

Сила России в народе.

Стыд России — в тех, кто этим народом торгует.

Идеи и воспоминания роились в голове

Под утро он отложил перо, потому что мысль пришла ясно:

Раз уж тундра так далеко…

то я сделаю так, чтобы о Русском Устье узнал сам губернатор Якутский или даже в самом Петербурге.

Санников хочет душить общество молча.

Зензинов — заговорить громко.

Продолжение следует.

Из новой повести Игоря Чикачёва «Матерь дальняя».

Фото Владимира Зензинова и созданы при помощи ИИ.