Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — Обида боярина Чихачёва

Краевед Арктики Игорь Чикачёв закончил новую повесть «Матерь дальняя». Повесть пока не опубликована, но автор разрешил публиковать ее частями SakhaLife и газете Аллаиховского улуса Якутии «Путь развития».

Как сообщает Игорь Алексеевич, писатель В.Г. Распутин в переписке посоветовал ему переработать в прозу его одноименную пьесу. И вот, наконец, дошли руки, когда закончена работа над сводным «Русскоустьинским словарем», в котором собраны все материалы за 150 лет, и сборником «Сказки Русского Устья», для чего был сделан перевод с диалекта на литературный язык. Все это было сделано с привлечением филологов ЯГУ и университета Великого Новгорода им. Ярослава Мудрого. Но полный контроль и вычитка материалов, привлечение авторов предисловий, послесловий отняли много времени автора.  Игорь Чикачёв удовлетворен тем, что вошли ранее не опубликованные воспоминания Николая Габышева, которые ещё лет 10 назад передала его до ныне живущая сестра Аэлита Георгиевна. Много энергии, нервов было вложено автором в фильм «Моё Русское Устье», в его презентации и продвижение. Так что представляем вам новую повесть Игоря Чикачёва «Матерь дальняя».

Чикачёв Игорь Алексеевич

Матерь дальняя

Повесть

«Мудрёна Русь – Матерь дальняя» — из присказки русскоустьинцев.

Русскоустьинцы – небольшая культурно-этнографическая группа русских старожилов, проживающих в устье Индигирки.

Глава I. Обида боярина Чихачёва

Шаховской сидел, опираясь на спинку высокого дубового кресла Боярской думы, он сквозь веки приметил, как в зал, тяжело опираясь на два посоха, вошёл боярин Чихачёв по прозвищу Чих. Вид его был жалок, хотя Шаховской знал: старик преувеличивал свою немощь. Накануне его видели с живостью юноши выпрыгивающим из возка. Но теперь, в сумраке думских сводов, сквозь который пробивался скупо-серый январский свет, он казался сломленным. И всё же в том притворстве таилось нечто иное — не просто желание казаться больным, но какая-то внутренняя усталость, будто у человека, который слишком долго сопротивлялся тому, что давно счёл неправдой.

В Думе пахло воском, старым дубом и чем-то неуловимо кислым — запахом людской тревоги. За узкими резными окнами, затянутыми мутным инеем, бродил зимний ветер. Чиху казалось, что каждый его порыв доносит сюда отголосок далёких земель, о которых боярин часто вспоминал и при случае со страстью рассуждал — о новгородских, псковских преданиях, где, по его словам, «русская земля зачиналась».

Когда князь Шаховской заговорил, голос его прорезал воздух, словно обнажённый кинжал. И стало ясно: это не просто выговор за непослушание; это — давняя неприязнь, вспыхнувшая с новой силой.

Шаховской говорил строго, не глядя на Чиха, будто уже заранее вынес ему приговор: мол, не явился на приём к шведскому послу, порядок нарушил, государю ослушание учинил. Но за словами его слышалась другая забота — страх, почти животный, перед гневом Ивана Васильевича. Царь в это время находился в Александровской слободе, в запасной своей резиденции, откуда время от времени вызывал к себе близких ему бояр. Шаховской видел, как едва заметно дрогнуло лицо боярина, когда дьяк Смердов резко выхватил у Чихачёва оба посоха. «Голову с плеч ему пора снести», — подумал Шаховской. — «А лишь бы не мне следом…»

Чих стоя уже без опоры,  выпрямился неожиданно высоко; в глазах его вспыхнула та грозная, древняя ярость, какая бывает у людей, помнящих, что их род жил при иных князьях и иных законах, когда честь добывали не должностями, а кровью.

И присутствующие бояре почувствовали — сейчас произойдёт нечто, что давно зрело внутри старика.

Он заговорил о шведах и «литве» — не как о соседях по дипломатии, но как о вечной, кровоточащей ране. В каждом слове его слышалось не показное упрямство, а настоящая боль: сына замучили опричники, род унизили, а теперь требуют, чтобы он стоял в торжественном карауле, даруя честь тем, кто столько раз приносил его роду зло. «Как может человек забыть такое?» — подумал Чих, чувствуя, как подступает к горлу странная и неуместная тут горькая обида.

Когда же Чихачёв заговорил о дьяке Смердове, о новом дворянстве, о Москве — в его голосе зазвенело что-то гораздо более глубокое, чем личная обида. То была боль поколения, что ещё помнило старую землю — Псковскую, Новгородскую — и считало московский порядок чем-то чуждым, обидным, не по праву захватившим власть. И многие бояре хотя сами давно служили московскому двору, почувствовали, что в словах Чиха есть своя, суровая правда. Но много говорить старику не дали.

Замешательство приспешников Шаховского длилось недолго, в тяжёлой тишине прозвучал голос дьяка Петрищева — резкий, злой, как удар кнута: — Драть его!  Разбираться никто не стал. Несколько бояр и дьяков словно только и ждали знака. Они бросились на Чихачёва, повалили его и в ту же секунду тишина думы наполнилась глухими ударами посохов, пинками ног, криками, тяжёлым дыханием. Остальные сидели неподвижно — будто каменные. Они знали: вмешаться — значит погибнуть. Но от этого бессилия их скулы и кулаки сжались. – Только бы не меня, думал каждый, а дальше, как Бог даст.

Когда избиение было кончено, убить старика они побоялись (кого тогда царю наказывать), побитый и униженный, с окровавленным лицом боярин тяжело поднялся. В его глазах стояли слёзы, но это были слёзы не боли — нечто иное, куда страшнее. Он начал говорить — и голос его был уже не обвиняющим, не злым, а глубоким, как старая рана, до конца не зажившая.

Бояре уже не слушали этот короткий монолог, но почувствовали, как будто открывается перед ним длинная, тяжёлая дорога прошлого: прадеды, павшие в сечах; сын, замученный по царскому приказу; земля, которую защищали, теряли, покидали. В этих словах была вся тяжесть русской истории — разделённой, изломанной, в которой одна родовая честь сталкивалась с другой.

Когда в конце Чихачёв произнес: — Будьте вы прокляты! Я уйду, а вы оставайтесь тут! И он, плюнув под ноги Шаховскому ушёл, ушёл походкой человека, чья судьба уже решена, в Думе воцарилась странная тишина, скорее возникла пустота. А кто-то, вероятно, тихо про себя подумал: уж не слишком ли легко теперь стали унижать людей, забывать их заслуги, заменять их новыми — более послушными?

Князь Шаховской с самодовольным видом произнёс что-то о докладе государю. Его молча слушали, но думали многие о том, как быстро ломается знатный род столбовых бояр, записанный самим Грозным «в столбцы», когда на него опускается гнев властителя. И это может случиться с каждым. Лишь бы не меня, — затаённо думал каждый.

И потому, когда минуты этой безобразной сцены миновали, мысли присутствовавших замельтешили, закружились и каждый из них, кто больше, кто меньше, кто-то смутно мельком, а некоторые ясно и отчётливо представили себе возможную участь рода Чиха — подумали о бегстве, лишениях, переселении, изгнании из собственной земли, лишении отчины —  и никто не удивился, словно заранее знали, что так и будет. Так всегда случалось с теми, чья честь стоила им слишком дорого. И вновь, — лишь бы не меня, — затаённо подумал каждый.

И в тот миг, завертелись в голове старого боярина мысли о спасении рода, своих близких, замелькали смутные образы о бегстве и возможных скитаниях в поисках пригодного места обитания, о возможных опасностях и голодовках в пути,  о людях, забывших грамоту, но сохранивших память о родине. Боярин давно понял тяжёлую неизбежную истину: там, где власть требует безусловного рабского подчинения, свободные и честные уходят или погибают. А если уходят, то порой навсегда.

Старый боярин спустился с высокого крыльца Грановитой палаты, прошел через караулы стрельцов, через площадь вышел за стену Кремля к стоянке конных экипажей, ожидавших своих знатных хозяев, мрачно уселся в ожидавший его крытый санный возок, запряженный четверкой крепких коней, он отрывисто скомандовал вознице и ожидавшему его младшему сыну, – едем на Сретенку!

Дворы и терема новгородских бояр, как и велено было царским повелением, стояли близ Сретенского монастыря вдоль Неглинной. Боясь измены глав новгородских родов, умный и подозрительный царь держал их поблизости от Кремля. У некоторых вотчины не забрал, они давали хороший доход казне. В Великом Новгороде существовала улица под названием Лубяница и, когда начали переселять в Москву знатные семьи, то имя новому поселению дали по названию новгородской улицы, немного изменив его. Новое поселение новгородцев назвали Лубянкой, простиралось оно вплоть до Сретенских ворот, так что все жили в одном месте под надзором (как говорили в Великом Новгороде, одним концом). Так, формально вроде свободные, главы знатных родов стали заложниками Кремля.

Возок резво помчался по заледенелым и кривым московским улицам. Сопровождавшие его четверо боевых холопов на конях, двое впереди, двое сзади, поскакали разгоняя плетьми зазевавшихся прохожих. Боярин трясся в возке и предавался тяжким размышлениям — так уехать, значит поступить против царской воли, последуют жестокие наказания. Жизни лишат, а имущество отберут. И он решился – всё надо бросить и уходить, действовать на опережение. Сыну приказал, – поедешь в нашу вотчину на Шелони, в Добровычи, всех подымай, пусть тоже все бросают и собирают обозы, пока санная дорога не растаяла, едут в Великий Новгород, а потом далее на Северную Двину, где наши владения — несколько селений и промыслы. Там решим куда далее двигаться. Матери скажи, что я с казною сразу из Москвы через Великий Новгород уеду, надеюсь не перехватят меня опричники. Вы тоже не мешкайте, езжайте налегке. Икону нашу Знаменскую с собой заберите. А я буду ждать вас и готовить наш исход.

Все так и получилось, как задумал старый боярин. Несколько двоюродных братьев отказалось бежать, остались на своих землях в верховьях Шелони, авось пронесёт, да и нажитого имущества жалко стало бросать. Две семьи из рода отправились на Белое Озеро, дальше не захотели, и так – глушь, сказали! Старуха его, боярыня Матрёна – женщина волевая и решительная, с сыновьями, невестками и внуками, а так же ещё  семь близких, связанных кровью родов,  благополучно добрались санным путем до устья Северной Двины и все стали готовиться к отплытию за Камень (Уральские Горы), где ещё можно было укрыться от царского гнева и ищеек Малюты Скуратова – опричников. Как только вскрылись реки, прошёл ледоход, открылось море, на нанятых старым боярином и снаряженных необходимой скарбом и провизией 14 поморских судах — кочах, предназначенных для плавания среди льдов, с щедро оплаченными опытными кормчими и командами мореходов, изгнанники отправились в опасный морской поход. Погоня, снаряженная царскими опричниками, уже не застала беглецов на месте причалов будущего Архангельска.

Продолжение следует.

Читайте так же Доктор филологии сравнил русскоустьинский говор с диалектами европейской России

Из неопубликованной повести Игоря Чикачева «Матерь дальняя»

Фото предоставлены автором