Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — Русская сендуха

Краевед Арктики Игорь Чикачёв закончил новую повесть «Матерь дальняя». Повесть пока не опубликована, но автор разрешил публиковать ее частями SakhaLife и газете Аллаиховского улуса Якутии «Путь развития».

Чикачёв Игорь Алексеевич

Матерь дальняя

Повесть

Глава IV. Русская сендуха

Вечером в доме Чихачёвых снова горел свет керосиновой лампы, привезённой Зензиновым. Этот свет для Русского Устья был новомодным чудом. Весь поселок перешептывался, – зажёг, опять зажёг!

Пурга выла за стенами, будто кто-то огромный и злой пытался разорвать ночь на клочки.

Но внутри избы было спокойно: огонь в камельке гудел ровно, дети смеялись, Варвара тихонько мурлыкала на своём языке себе под нос песенку про оленей.

Зензинов сидел у стола, держа в руках свою тетрадь — ту самую, куда он заносил каждую мелочь, каждое слово, каждый взгляд, который казался ему важным.

А здесь, в Русском Устье, важным казалось всё.

Пахло как всегда рыбьим жиром, но сегодня ещё, распаренным в кипятке деревом и берёзовыми стружками. Оболочка, то гнул по шаблону-бало распаренные в кипятке полозья новых нарт и стягивал их ремнями до остывания и закрепления формы, то чинил сети деревянной иглой, его пальцы двигались уверенно и неспешно, как будто он продолжал разговор с рекой, с рыбой, с самим Севером.

– Вот, Владимир Михайлович, наши нарты особенные, — промолвил он, — они разборные, а части их все составные, подвижные на ременных веревках, стягиваются и на жгутах, которые перекручиваются палочками. При этом никогда   не соединяются друг с другом намертво на клею или на гвоздях, им нужна подвижность и нужен натяг как луку. Поэтому нарты лёгкие и не ломаются, грузовые выдерживают до 30 пудов, а если, вдруг, копыл сломается, я могу такой же быстро выстругать одним лишь ножом.

Зензинов с удивлением разглядывал конструкцию соединительных узлов нарты. Всё скреплялось на конус, всё на кожаных сыромятных ремешках и завязках, но крепко и надёжно. Попробовал приподнять – лёгкая!

— Одна беда. Нарты приходится убирать на крышу сеней от собак, они могут обглодать кожаные ремни, — засмеялся Оболочка.

— Николай Гаврилович, — продолжил Зензинов, — вы что-то говорили… про кочи. Про то, как ваши предки сюда пришли. Можно ещё раз? Хочу записать точно.

Оболочка отложил большую деревянную иглу с намотанной внутри прочной нитью, задумался, словно перебирал память, как драгоценные камешки:

— Старики баяли, давно это было. Шли наши с Пскова, да Новгорода к Белому морю. От злобы великой, от батогов и мору. Семей — родов было восемь, вместе с поморами — проводниками и кормчими всего человек с триста, может больше. Потом пошли на малых кочах — по морю-окияну, да в глухую тайболу. И искали землю такую, где не достанет царская рука. От горя-злосчастия спасали свои души. С собою везли это старинную икону Знамение, ей в пути молились, она и сохраняла. Он постучал пальцами по столу, выделяя главное:

— Хотели жить по-старинному, по правде. Не под страхом, а по своей совести. Хотели найти землю обетованную нам Богом.

Зензинов кивнул — эти слова он уже встречал в документах, в письмах ссыльных, в очерках о старожилах Севера. Но впервые слышал из первых уст — без книжной учёности, с живой болью и гордостью.

— И нашли? — тихо спросил он.

Оболочка усмехнулся:

— Нашли… Холод, ветер, голод. Болезни. Рыба — вместо хлеба. Тундра голая. Ни деревца, ни кустика. Квашеная рыба – чтоб зубы не выпадали. И пасти песцовые. Но — свободу нашли. Никому не кланялись, окромя Бога и Его Матери и своей совести. А голод и холод для нас были и есть как пост и испытание Божье.

Он поднял глаза — в них был тот особый суровый и спокойный северный свет, от которого людям становится стыдно за свои жалобы:

— Мы здесь… не ради богатства. Ради души.

Зензинов записывал:

«Не ради богатства — ради души».

Такие фразы потом ложатся в книги, становятся афоризмами…

Но здесь — это просто жизнь.

— А говор ваш… — продолжил он осторожно. — В нём столько старинных слов. Такое чувство, будто слушаю русскую летопись.

На это вмешалась Дука — самая бойкая из сестёр:

— Говор-то у нас простой! Мы вот ваших парижов и берлинов не видывали, зато слова предков помним!

Маня прыснула в кулак. Варвара смутилась, но улыбнулась, ведь русский язык для неё тоже был как дар и испытание:

— Я иногда тоже слова русские путаю, пословицы стараюсь запоминать всякие, — призналась она тихо. — Вместо «конь не валялся» сказала Пантелею — «олень не катался», а у нас то коней нет, при чем здесь кони?

Девичий смех снова наполнил комнату.

Но смех здесь — тоже часть истории. Он помогает выжить.

Зензинов закрыл тетрадь и вдруг сказал:

— Знаете… Может быть, именно вы — настоящие русские.

Потому что сохранили от старой Руси то, что в других российских землях забывается.

Он сам удивился этим словам. Но они уже висели в воздухе — тёплые и правдивые.

Оболочка кивнул медленно:

— Мы Русью себя зовём. А Россию — Матерью дальней.

Мудрёна она — далеко, а всё равно родная.

Он перекрестился на иконы, которые занимали почётное своё место в красном углу:

— Как ни гони наших предков царская власть, как не уходили предки в дали неведомые, в сендуху далёкую, она и здесь нас достала, догнала, налогами обложила — и всё равно Отчизна одна.

За стенами завыл ветер — будто соглашался.

Позже, уже лёжа на узкой кровати, Зензинов долго не мог заснуть.

Ветер свистел в трубе, лёд потрескивал под стенами — всё будто напоминало о хрупкости человеческой жизни.

Но где-то глубоко внутри теплилось ощущение:

Он оказался именно там, где должен был быть.

На самом краю Империи…

Чтобы понять её сердце.

Он улыбнулся в темноте:

«Матерь дальняя…»

Да, теперь он в дали от Центральной России, кажется, лучше начинал понимать и своё отношение с царским режимом, и отношение этих людей, живущих на краю Ойкумены, к власти и своей прародине матери.

Читайте так же Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — Икона Знамения Божьей Матери

Из новой повести Игоря Чикачёва «Матерь дальняя».

Фото Владимира Зензинова и Петра Стрижева из семейного архива Чикачевых.