Анатомия страха: почему молчит учительская

Анатомия страха: почему молчит учительская

«Пишу анонимно, поскольку боюсь потерять работу». Так начинается обращение, опубликованное на канале ВО!

Дальше история, которую при желании можно назвать бытовой. По словам автора, на общих собраниях педагогов призывали обеспечить нужную явку и нужное голосование. Когда это стало привлекать лишнее внимание, виноватым назначили одного учителя, который в тот момент был на больничном. Ему приписали личную инициативу и превышение полномочий. Коллектив, пишет автор, знает, как было на самом деле. И молчит.

Мы не можем проверить каждую деталь анонимного письма, но механизм, который оно описывает, узнаваем настолько, что проверять его почти не нужно. Его знает любой, кто работал в бюджетной организации, в районной администрации, в крупной компании. Это механизм институционального страха. О нем и стоит поговорить.

Страх, который не стыдно испытывать

Начнем с честного признания. Бояться потерять работу нормально. Это не трусость в героическом смысле слова. За этим страхом стоят ипотека, дети, возраст, после которого трудно устроиться заново, небольшой город, где все друг друга знают и где уволенный со скандалом остается таковым надолго. Требовать от учителя с небольшой зарплатой быть Сократом, готовым выпить цикуту за истину, лицемерно.

Проблема не в самом страхе. Проблема в том, что с ним происходит дальше, когда он становится нормой, а потом и мировоззрением.

Немецкий философ Петер Слотердайк в «Критике цинического разума» описал фигуру, которую назвал просвещенным ложным сознанием. Это человек, который прекрасно все понимает. Его не обманешь лозунгами, он видит механику происходящего насквозь. И все равно делает то, что велят. Не потому что верит, а потому что так устроена жизнь. Классическая формула идеологии звучала «они не ведают, что творят». Формула цинизма иная — они прекрасно знают, что делают, и все равно делают.

Система, описанная в письме, держится не на фанатиках. Фанатиков в учительской нет. Она держится на умных, образованных, все понимающих людях, которые приняли правила игры. И это делает ее устойчивее любой идеологии. Разубедить можно верующего, но не того, кто ни во что не верит.

Почему именно он

Самая точная деталь письма, та, что превращает частный случай в притчу, состоит в том, что виноватым назначили человека на больничном.

Рене Жирар, французский антрополог, всю жизнь изучал механизм козла отпущения. Его вывод прост и жуток. Когда в сообществе накапливается напряжение, которое некуда деть, оно разряжается на одном человеке. Сакральная жертва не обязательно виновна. Она должна быть удобна. Лучше всего подходит тот, кто слабее, кто изолирован и кто не может ответить.

Учитель на больничном идеален по всем трем пунктам. Его нет в здании. Он не может встать на педсовете и сказать: «Подождите, а кто нам это поручал?» Пока он выздоравливает, версия событий успевает затвердеть.

Жирар подчеркивал еще одно. Изгнание жертвы приносит сообществу облегчение. Напряжение уходит, все снова вместе, порядок восстановлен. Руководство, отдававшее устные распоряжения, выступает строгим блюстителем правил. Коллектив выдыхает, пронесло, и не меня. В этом облегчении есть что-то стыдное, и все это чувствуют. Но стыд со временем проходит, а облегчение запоминается.

Сделка молчания

Самое тяжелое в письме не действия администрации. Администрация ведет себя так, как ведет себя любая власть, которой нечего бояться. Самое тяжелое в словах «коллектив знает ситуацию иначе».

Знает и молчит. Почему?

Потому что каждый в отдельности рассуждает разумно. Если заговорю я один, меня просто сделают следующим. Если договоримся заговорить вместе, кто-то обязательно донесет раньше. Значит, молчать рационально. Беда в том, что когда так рассуждают все, получается коллективное решение, которого никто не принимал — оставить коллегу одного.

Английский антрополог Грегори Бейтсон ввел понятие «двойного послания». Эта ситуация, в которой человек получает два взаимоисключающих требования и не может выйти из нее, не нарушив одно из них. Учитель живет именно в такой ловушке. На уроке он обязан говорить детям о честности, справедливости, о том, что нельзя бросать товарища. В учительской он обязан практиковать ровно обратное. Эту раздвоенность невозможно держать долго без потерь. Либо человек начинает презирать себя, либо, что чаще, перестает всерьез относиться к тому, что говорит на уроках. И дети это считывают безошибочно.

Двадцать молодых специалистов

Автор письма с особой тревогой упоминает, что в этом году в школу пришли двадцать молодых учителей. Это, пожалуй, главное в его обращении.

В институтах их учили методикам, диалогу, уважению к личности. В первые же месяцы школа преподала им другой курс, короткий и убедительный. Инициатива опасна, если она не спущена сверху. Правда не имеет веса против отчета. Коллегу можно сдать, если это нужно тем, кто выше.

Никто не произносил этого вслух. Но так и не нужно. Самые прочные уроки усваиваются на примере. Молодой специалист, увидевший, как старшего коллегу сделали крайним, получил полное представление о профессии, в которую пришел. Дальше у него два пути либо принять правила и стать частью системы, или уйти. И то и другое означает, что школа потеряла учителя. В первом случае просто незаметнее.

Что с этим делать?

Призывать к героизму бессмысленно. Большинство людей не бойцы, и в этом нет ничего постыдного.

Но между героизмом и соучастием есть пространство, и оно больше, чем кажется. Вацлав Гавел, чешский драматург, ставший президентом, описал его в эссе «Сила бессильных». Его герой, зеленщик, каждое утро выставляет в витрине лозунг, в который не верит. Никто его не заставляет под дулом пистолета. Он делает это, потому что так делают все, и потому что так спокойнее. Гавел показал, что система держится не на страхе как таковом, а на миллионах таких мелких согласий. И рушится не от баррикад, а от момента, когда зеленщик просто перестает выставлять табличку.

Для учительской это означает не так уж много и одновременно очень много. Не повторять версию о личной инициативе, если знаешь, что это неправда. Не называть трусость благоразумием, а сдачу коллеги производственной необходимостью. Позвонить тому, кто на больничном. Сказать молодому коллеге наедине, как было на самом деле. Это не подвиги. Но именно из этого складывается разница между коллективом и толпой, которая ждет, на кого укажут.

Есть вещи и вполне практические, о которых полезно знать. Трудовой кодекс прямо запрещает увольнять работника по инициативе работодателя в период его временной нетрудоспособности (часть шестая статьи 81 ТК РФ). Прежде чем применить дисциплинарное взыскание, работодатель обязан затребовать письменное объяснение, а время болезни в месячный срок для взыскания не засчитывается (статья 193 ТК РФ). Закон об образовании запрещает педагогам использовать образовательную деятельность для политической агитации, так что инициатива, которую приписали учителю, если она касалась учеников, выглядит странно: кому и зачем понадобилось бы проявлять ее в одиночку? Приказы, отданные устно в актовом зале, не оставляют документов, но оставляют свидетелей. Пока свидетели молчат, их как бы нет.

Анонимное письмо это тоже шаг. Небольшой, осторожный и мужественный, но шаг. Человек отказался считать происходящее нормой. Страх никуда не делся, но перестал быть единственным голосом. С этого все и начинается: не с того, чтобы перестать бояться, а с того, чтобы перестать соглашаться.

Читайте так же Самовар вместо стратегии или Разбор топливной идеи депутатки Ил Тумэн

Первый день выборов начался с громкого скандала

Постоянный автор SakhaLife  

Фото: соцсети