Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — Рождество в Русском Устье

Краевед Арктики Игорь Чикачёв закончил новую повесть «Матерь дальняя». Повесть пока не опубликована, но автор разрешил публиковать ее частями SakhaLife и газете Аллаиховского улуса Якутии «Путь развития».

Чикачёв Игорь Алексеевич

Матерь дальняя

Повесть

Глава II. Рождество в Русском Устье

Полярная ночь над Индигиркой лежала густой мглой. Не видно было ни звезд, ни полярного сияния, все было скрыло пургой. Низенькие рубленные избы и балаганы, покрытые по наклонным стенам и по плоским крышам сверху дёрном, а некоторые из них были почти до крыш занесены снегом. Всё маленькое селение практически сливалось с бескрайней тундрой. Ни деревца, ни кустика, ни травинки. Ветер свистел в мачте и шестах, крутил и вертел деревянным флюгером – «сорочкой», гудел в трубах дымоходов, колотил по ставням, но в доме Чихачёвых было тепло — пахло рыбой, дымом и чем-то приятным, что согревает даже сильнее огня: ожиданием праздника.

Красноватый свет от горящего камина-камелька играл на вышитых рушниках, прикрывающих иконы. Потрескивали горящие лучины и горьковатый дымок от них щекотал присутствующим ноздри. В камельке изредка потрескивали дрова, тени от проходящих мимо камина людей, колыхались на стенах и низком потолке избы, девичий рассыпчатый смех звенел, как серебро. Александра Петровна суетилась, расставляя по столу деревянные миски. Дочки — Нюка, Маня и Дука — помогали и при этом перешёптывались между собой, хихикая от волнения: сегодня в доме постоялец.

У длинного, грубо сколоченного из толстых плах стола, сидели двое мужчин — хозяин, Николай Гаврилович Чихачёв, которого вся деревня звала за глаза по-простому Оболочка, и гость — священник Лев Шипицин. Батюшка приехал из Ожогино на праздники — крестить, венчать, исповедовать, напоминать людям о Боге и грехах.

Пламя лампады мерцало на его лице, когда он вздыхал: Ох, тяжела тайна исповеди, дети мои. Столько грехов людских повидать довелось, что хоть остудиться бы, да в снег бы с головой, — он перекрестился широко. — Зато нынче — радость. Христово Рождество!

Оболочка кивнул, подливая гостю горячего чая:

— И вам здоровья, батюшка. Без вас народ у нас и совсем бы забыл, что мы православные. Редко вы приезжаете к нам, дай Бог раз в год, а порой и в три года.

Он говорил просто, но в словах церковного старосты была своя гордость. Здесь, на краю света, где мороз с ветром примораживает порой потную рубаху к телу, люди держались за веру крепко, как за прудило при езде в нартах или копьё-рогатину на опасной зверовой охоте.

Вдруг сквозь свист ветра послышался глухой лай подъезжающей упряжки и почти без остановки, видимо прибывший соскочил с нарт на ходу — стук в дверь. Грубый, нетерпеливый, как краткая грызня собак, почуявших скорую кормежку.

Тяжёлая дверь резко без скрипа распахнулась на хорошо смазанной жиром деревянной пяте. Появилась голова казака в меховой папахе, с ружьём, которое он держал прикладом вперед.  И хотя он в сенях и скинул тулуп, снег кучкой свалился с его бекеши и суконного башлыка на пол:

— Здорово были! — прокричал бойко он с порога скороговоркой с акцентом, присущим всем якутским пашенным крестьянам, неожиданно ставших казаками, и слегка пристукнул прикладом об пол.

— Подконвойного к вам на поселение привёз! Три чемодана — с книгами! Антиллегент! Опасный террорист! С самого Якутска вез, караулил, не спал. Вдруг да зарежет. Староста его к вам на постой определил, у вас изба большая.

Он засмеялся громко и хвастливо, словно привёз медведя на цепи, а не человека. Потоптался немного и ушёл в указанную ему для ночлега юрту.

И в избу наклонившись ступил Владимир Михайлович Зензинов — утомлённый дорогой, бледный от холода, но с ясным умным взглядом. Смахнул иней с усов и кудрявой бородки, которые начал отращивать после отправки конвоем из Александровского централа, снял малахай, поклонился иконам, из уважения к хозяевам, и хотя, будучи убежденным атеистом, давно уже ни во что не верил, перекрестился как учили в детстве. Представился по имени отчеству.

—  С Рождеством Христовым всех вас, православные! Со светлым праздником… Разрешите войти?

Голос его дрожал не от страха — от долгого пути. Полтора месяца по горам и долам, по тундре, сквозь вьюги, через ночёвки по якутским юртам и балаганам. Он обвел взглядом обстановку избы, отметил про себя выскобленный до бела дощатый пол, иконы с горящей лампадкой и рушниками, а также все присутствующее семейство и остановил свой взгляд на священнике, услышал обрывки разговора, широко улыбнулся. И вдруг понял — вот она, Россия, такая древняя, такой родной язык, такие лица, будто с лубка.

Оболочка поднялся, расправив плечи:

— Здравствуйте, господин хороший, проходите, будьте гостем. Рождество всё ж таки. С дороги умойтесь, согрейтесь.

Девушки тут же подлили ему теплой воды в рукомойник и подали вышитый крестиком рушник, бережно, словно для царского посланника.

Батюшка недовольно хмыкнул в сторону Зензинова:

— Грешным делом вы молитесь, а ведь неверующий поди, раз против царя поднялись, видимо еретические речи вели…

Но Зензинов, вытирая руки, только улыбнулся:

— Я сам из семьи вологодских купцов-староверов, с детства приучен уважать религиозные убеждения, знаю Библию, молитвы все и обряды и не враг я народу нашему, батюшка. Я хочу, чтобы народ стал свободней. Чтобы каждый имел землю, на которой живёт…

Тут удивился Оболочка:

— Свобода у нас есть. Земля — Божья. Нам ли здесь воли на хватает — вот она наша сендуха вольная — тундра, по-вашему. На кой нам детям Христовым здесь в ледяной пустыне её иметь в собственность? Здесь народ не сеет и не пашет.

Смех дочерей вспыхнул коротко. Зензинов тоже улыбнулся — мудрый человек узнаёт силу народа в его вопросах. Гостя усадили напротив отца Льва, которого все уважительно называли Благочинным.

Тем временем на столе появилась приготовленная хозяйкой строганина из чира — блестящие от жира стружки, как северное небо в мороз. За ней хозяин налил гостям по рюмке водки.

— Струганина тут отменная, — причмокивая языком, произнес отец Лев.

Зензинов тоже не удержался от похвальной оценки и выразил огромную благодарность хозяевам за приём и угощение.

После сытной трапезы Оболочка подозвал одну из дочерей и попросил: – Евдокия, спой для гостей старинную про Казань-городок.

Дука вышла вперёд, запела длинно и печально про Казань, про кровь и головы молодецкие.

Потом девки хохотали и подплясывали, а Оболочка топал ногами — хоть и суровый, а без пляски на Рождество никак.

Полярная ночь за стенами была чёрная, но в доме — праздник.

В доме — жизнь. Прошло немного времени.

И вдруг — лай собак, уже с другой стороны избы, громкий, возбуждённый. На миг всё замерло. Девушки вскинули головы:

— Панины собаки! Брат приехал!

Дверь настежь распахнулась, без стука ввалился Пантелеймон, уже скинувший в сенях дорожную одежду, молодой, озорной, пахнущий морозом, любимый сын-наследник Оболочки.

— Здорово, тятя, мамука! Здравствуйте люди добрые! — воскликнул он. — А я не один!

За его спиной пряталась юная Варвара — юкагирка с тёмными глубокими глазами. Сняла малахай — щеки пунцовые с мороза, взгляд смелый, но одновременно стеснительный.

Пантелеймон тут же сразу упал на колени:

— Благословите, родители… Это моя невеста Варвара Дуткина, она из рода Дуткиль. Люблю её — хоть режьте! Дяде её Митричану бутылку спирта пришлось отдать, не хотел отпускать. Уж очень она работящая и проворная. И добавил расхожую здесь поговорку про очень ловких людей — На ходу из лодки выпрыгнет!

Мать всплеснула руками, отец нахмурился, помолчал с минуту. но быстро принял решение и улыбка всё же дрогнула на его губах:

— Ладно уж. Не возвращать же девку и дабы спирт не пропал даром… — проворчал он, доставая с божницы икону. – Отец Лев, хорошо, что вы здесь, благословите молодых!

Батюшка, отец Лев, хотя и ворчал про «безобразия» и «беспорядки», всё же благословил молодых. Решили, что свадьбу справят позднее. На Красную горку или осенью после путины. В эту ночь в доме Чихачёвых родилась новая семья.

Зензинов наблюдал и удивлялся про себя. Он был родом из Вологды и понимал северное наречие, но тут ему многие слов были незнакомы. Это была несомненно русская речь, но более старая, архаичная, со своеобразным ударением и говором, а многие слова были непонятны, смысл их порой был туманным, приходилось догадываться.

Слушал старый язык, как древнюю песню.

Смотрел на лица — и видел старую, почти сказочную Русь, в которой ему захотелось получить ответы на мучившие его вопросы, он подумал и о будущем неведомом никому строе России, в надежде понять, как будет строится «новая сказка».

Он вдруг осознал, что попал в место, где прошлое не умерло, где оно живёт в каждом слове, в старой надежной вере, в каждой стружке мороженного чира на столе.

Это было страшно и чудесно.

Патриархальная Россия, о которой он мечтал — вот она.

На краю мира.

Под звёздами, которых сейчас не видно.

Той ночью Зензинов записал в свой блокнот:

«Эта обособленная группа людей выжила там, где из европейцев не выжил бы никто. Сами того не ведая, они создали ответвление русского народа, которое волей судьбы отпочковалось от основного древа Руси. Эти люди создали здесь, на краю Ойкумены русскую малую арктическую цивилизацию. Ведь никто более из русских не живет севернее в Арктике. Может, в нём, в этом народце — сила России. Надо только услышать и понять эту силу».

Продолжение следует.

Читайте так же Игорь Чикачёв: «Матерь дальняя» — Обида боярина Чихачёва

Из новой повести Игоря Чикачёва «Матерь дальняя».

Фото Владимира Зензинова предоставлены автором.