Агамали Мамедов: Когда молчит дракон

Встретил его сразу после ГКЧП. Зрелище было не из приятных. Зная еще со школьной поры, спасибо Горькому, что жалость унижает человека, тем не менее это первое, что ощутил. Помню глаза сбитого лётчика. Они диссонировали с его статьей и прежним статусом. Теперь он пристально вглядывался в каждого, словно спрашивая: «Вы помните меня?» Подолгу рассказывал, как и кому помог, составив кондуит добрых и неоцененных дел. И этот список постоянно пополнялся. Перечислял всех, кто буквально отвернулся от него.

Жалость вызывал этот сравнительно еще молодой человек ⸺ хороший хозяйственник, попавший в жернова истории. И то, что он не спился (а такая угроза была), уже казалось мне его личной победой.

Мы подолгу бродили, вели беседы «про жизнь». Почему-то прогулки всегда способствуют этому жанру. Он постоянно, вновь и вновь возвращался к теме людской неблагодарности. Вот что-то его крепко зацепило. Я пытался напомнить ему, что, вообще-то, за всё это он получал зарплату. Работа, безусловно, тяжёлая и ответственная, но и ведь щедро оплачиваемая. И секретарь райкома ⸺ это всё-таки не пролетариат умственного труда. По обеспечению. Не МНС и не библиотекарь. Отнюдь. Но тема льгот меня не особенно интересовала ⸺ не люблю заглядывать в чужой кошелёк. Так уж приучен. А может быть, и приРучен той системой, о которой горевал мой друг.

Когда разговоры начали ходить по кругу, одно и то же и всё о том же (вот этого не могу терпеть, прогулки не должны превращаться в пытку), я рассказал ему восточную притчу.

В одной далёкой восточной деревне, которая приходила в упадок, поселился путник. Его отговаривали: там нет красот, перспектив и удобств. С придыханием сообщали, что совсем рядом с деревней в какой-то пещере водится страшный дракон. Не просто зверь ⸺ сила. Его видели редко, но достаточно было одного взгляда, чтобы в одно мгновенье вспомнить всю свою никчемную жизнь. Он был огромен ⸺ это определялось не столько внушительным размером, сколько монументальным присутствием, занимаемым им пространством. Когда он поднимался над травами, казалось, что он величественно возвышается над ними, а сама земля послушно проседает под ним, словно признаёт вес, мощь и право его власти. Чешуя его не сверкала, как в сказках. Она была матовой, тяжёлой, тёмно-зелёной, с вкраплениями земли и пыли, как будто он был частью самой этой местности, ее грандиозным продолжением. Не украшение мира, а его хозяин. Да что там –⸺ сам мир! Крылья ⸺ широкие, с рваными краями, будто не раз испытанные ветрами и временем. Когда он их расправлял, в деревне на мгновение стихал даже ветер. Не потому что боялся ⸺ потому что уступал.

Глаза ⸺ вот что запоминали все. В них не ярость, не безумие. Холодное, внимательное сознание. Он смотрел не как зверь, а как тот, кто всё видит и всех понимает. Не сочувствует, не осуждает, а знает, безошибочно улавливая тайные, тщательно скрываемые от мира мысли и мыслишки, не всегда благородные. И это пугало сильнее огня. Говорили, он мог сжечь поле одним дыханием. Но страшнее было другое ⸺ он мог появиться неожиданно. Просто появиться, без предварительных признаков волнения природы. Вдруг выйти из-за холма. Встать на берегу реки. И этого было достаточно, чтобы люди уходили, замолкали, отказывались от своих дел. Хотя уважительно поговаривали, что дракон не рычал без нужды. Не нападал без причины. Но это говорили те, кто остался жить в этой «счастливой» деревне.

Само его существование, постоянное незримое присутствие делало деревню маленькой, съежившейся, усохшей. Его боялись. И не только по причине необъяснимой силы. А потому, что рядом с ним человек обреченно ощущал ⸺ он не главный в этом мире. Поля зарастали, «кузни» молчали». Вдруг пробудится да и вынырнет из-за опушки? Постепенно все окружающие деревеньку окрестности погрузились в пустую, звенящую тишину и неизбывную печаль.

Но путник сказал, что знает, как научить дракона волшебным словам ⸺ тот станет добрым, перестанет пугать людей. Он сам пошёл к дракону и сразу же у входа в пещеру громко произнёс священные слова. Повторил четко и внятно еще три раза. Эхо усиливало звучание сих слов. Вначале там, в пещере, в ответ шли шипения и грохот. Казалось, что там ворчит, урчит и ворочается великий сонм неповоротливых драконов. Но вдруг наступила тишина. Дракон смиренно, о чудо, безропотно выполз к путнику и склонил голову ⸺ в знак покорности и готовности служить людям. Слово волшебное уж в который раз восторжествовало. Сгинула тьма! Казалось, тучи испарились, а солнце совсем уж иной свет, счастливый, радостный, проливать стало на землю грешную, неприкаянную.

Прошло много лет. Расцвела деревня. Заколосились нивы. Слухи о её богатстве разлетелись во все края. Люди мечтали здесь поселиться. Но деревня была отнюдь не каучуковой (это уже автор вставил в притчу для ее модернизации – А.К.) и не могла всех вместить.

Путник решил вновь её навестить ⸺ и не узнал. Поля цвели буйно, безудержно, берега полноводной реки звенели мальчишескими голосами и счастливым смехом женщин, полощущих белье. На добротных заборах горделиво раскинулись охотничьи трофеи. Несказанно довольный собой, он, наш путник, спросил мальчишек у реки:

— А как же дракон? Вы его больше не боитесь?

Не поняли его мальчишки, не вспомнили ничего. Лишь один мальчишка, чуть старше других, заметил:

— Вы, наверное, про того старого бумажного змея?

Путник быстро направился в указанном направлении ⸺ и, о ужас, увидел полуживого не дракона уже, а измотанного старика. Тот лежал, съёжившись, как дряблая тень самого себя: крылья обвисли, чешуя потускнела, местами облезла. Да и глаза уже не были прежними ⸺ безмерная усталость плескалась в них, бессилие, которое увы ничем не скрыть. Сочащиеся сукровицей и гноем раны свидетельствовали о тяжелых последствиях магии волшебных слов. Таким уж был результат освободившихся от своих страхов людей. Нелегкая выпала дракону доля. Он уже не пугал ⸺ он терпел. И, пожалуй, был по-настоящему беззащитен.

Усмехнувшись, дракон прошелестел:

⸺ Ты научил меня священным словам. Я принял этот мир. А других ты учил? Я не могу им ничего сделать ⸺ дал клятву. А они-то ⸺ нет. Вот и куражатся надо мной, насмехаются, измываются… Причем все. Одна рука не дает звука, одна тучка не даст дождя.

Путник помолчал.

⸺ Да, − сказал он, − я виноват. Я говорю это с сожалением. Да, ты не можешь нарушить клятву. Но рычать-то ты можешь? Этого же тебе никто не запрещал, − словно вдруг о чем-то догадавшись, с горечью произнес путник.

Мой собеседник долго молчал после этой притчи. Задумался. Вскоре наши беседы, видно, стали ему уже не нужны.

Прошло более тридцати лет. Он вновь на коне ⸺ крупное производство в его ведении. Когда я увидел его снова, в нём не было ни намека на прежнюю растерянность. Вернулся лоск ⸺ не показной, а глубокий, органичный ⸺ в осанке, в паузах, в способности смотреть в глаза. Он держался прямо, не горбился, говорил спокойно, без оправданий, и в этой сдержанности чувствовалась уверенность человека, который больше никому ничего не должен доказывать. В нём появилась твёрдость ⸺ не жёсткость, а крепость, спокойная сила. И где-то глубоко, едва уловимо, звучало то самое ⸺ он снова умел рычать.

Читайте так же Агамали Мамедов: Поезд через саванну

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор