Агамали Мамедов: Белые вороны в сером мире — танец отклонения

Судьба гениев не может не бередить умы. Гиганты мысли, как правило, не оставляли учеников. Они считали: каждый обязан пройти свой путь к истине сам. Съесть свой пуд соли. Выстроить собственное древо познания. Человек чаще похож на своё время, чем на отца и мать. Но как понять своё время, если оно текучее? А если ещё и ускоряется?

Куда же ты отклоняешься? — спрашивал Плотин в «Эннеадах» ещё в III веке.

Вопрос, переживший эпохи. Он звучал не как упрёк, а как попытка понять сам механизм творчества. Плотин знал: инаковость — не дефект, а форма бытия. Чем примитивнее толпа, писал он, тем больше сходства между гражданами.

Мысль острая, как лезвие: шедевры рождаются не из нормы, а из отклонения.

Странные люди не ходят левой, как в марше Маяковского.

Могут и правой пойти.

Не строятся в шеренги.

Белые вороны.

И — что особенно раздражает — не молчат. Всё им не так.

Часто даже не осознавая собственной уникальности, они всё-таки создавали что-то. Хотя бы пытались. Причиняя при этом неудобства — и себе, и окружающим. Но ведь куда проще глупому пингвину спрятать тело в утёсах: там тепло, безопасно и не дует.

И всё же именно в этом «неправильном» хаосе рождался новый тренд. Новая идея.

Когда-то общество боялось тех, кто падал.

Сегодня оно боится тех, кто вообще решается взлететь.

Икар стал неудобен. Он больше не герой и даже не трагическая фигура — он назидание. Сам виноват. Предупреждали же. Зачем было подниматься так высоко, если можно было лететь по инструкции?

Мы больше не спорим с Икаром — мы его списали. А вместе с ним списали право на риск, на ошибку, на дерзость.

Сегодня всё иначе. В конечном счёте пингвины одержали верх. И не потому ли, все отмечают, что деменция «помолодела»

А. Мастрояни (не Марчелло — другой. А.М.) в статье «Упадок девиантности. Куда делась вся странность?» пишет прямо: люди стали менее странными, чем раньше. Фантазии и мечты всё чаще укладываются в прокрустово ложе обыденности.

И это, как ни парадоксально, действительно странно.

Данные социологов из самых разных институтов сходятся в одном: мы переживаем эпидемию обыденности. Общество «премудрых пескарей» отвергло Икара окончательно. Разбиться можно. Пораниться. Зачем летать, если тебе уже подадут безопасное блюдечко с голубой каёмочкой? Прав был известный мыслитель М.Хайдеггер: Человек не любит познавать. Он любит узнавать. Горько? Да! Но правдиво!

Девиантность падает. И возникает ощущение, будто человечество устало от равенства и вдруг соскучилось по слугам. Думать самому — хлопотно. Проще делегировать. Пусть Искусственный интеллект думает за нас. Пишет за нас. Решает за нас. Убаюкивает за нас.

Пока он штампует тексты и смыслы, он аккуратно забивает колышки будущих границ — и добивает то, что не успел телевизор. Восстание машин? Так мы сами взываем к ним — Придите и володейте нами.

Подростки? В массе своей — изнеженные пай-мальчики и пай-девочки.

Взрослые? Осторожные. Очень. Всё как в хорошем санатории: питание по часам, покой, процедуры, режим сна. Главное — не нарушать расписание и не задавать лишних вопросов.

Преступность за последние тридцать лет снизилась почти вдвое.

Секты? Практически исчезли. Нет уже такой проблемы. Лень. Она (лень) и ее победила. Нет той страсти и той опасности, что ещё недавно будоражили общество.

Хорошо? Да.

Безопасно? Безусловно.

Но — пресно. До тоски. Поэзия меркнет, язык выравнивается, фразы выстраиваются как инструкции и отчёты.

Позитивные формы девиантности исчезают.

Креативность становится редкостью, почти нарушением приличий.

Отход от обыденного, использованный во благо, — экзотика.

Подобное растворяется в подобном.

Да здравствует стандарт. Да здравствует бренд.

Телевизионный картель суперзвёзд производит однотипный продукт Инкубатора. Оригинальность покидает хит-парады.

Пахмутова? Губайдулина? Артемьев?

Магомаев и Бернес? Нафталин. К тому же ещё и «не так одеты».

Взамен — ерунда, принятая за основу.

Мы вступили в эпоху «подглядывающей нации». Юзерские практики процветают в клетке с попугаями.

Фильмы — ремейк, сиквел, перезагрузка.

Музыка, книги, игры — то же самое.

Комиксы шестидесятых читаем.

Музыку родителей слушаем.

Шоу прошлого века смотрим.

Даже новое всё однообразнее. Нам главное — подхихикнуть.

Бунуэль и Тарковский подождут.

Каждый день — сто тысяч песен на Spotify, миллионы видео на YouTube. Даже с поправкой на известный закон Стёрджена («90% всего — ерунда») хорошего должно быть больше, чем мы способны воспринять. Но лишь два процента музыкального продукта слушают в третий раз.

Эксперты говорят о культурном тупике. А тупик — это либо место разворота, либо пристанище для мёртвых форм. Если это так, то совсем не значит, что так и должно быть. И нам это решать. Прямо сейчас.

Наука тоже требует девиантности. Без неё прогресс замедляется.

Новые идеи редки. Самые выдающиеся открытия в химии делались в середине ХIХ века! Ответ всем понятен.

Крупные же ныне открытия — исключение.

Старые тексты живые, новые — безликие. Стандартизация формы стандартизирует мышление.

Все великие учёные были странными. Не будь странен Архимед — что бы он нам оставил?

Сегодня таким людям негде выжить.

Снижение девиантности — благо.

Жизнь стала длиннее, безопаснее, богаче.

Но исчезновение больших рисков сделало пугающими даже малые.

Если мы хотим двигаться вперёд, нам нужны пространства для странности.

Вихри идей.

Закоулки.

Укромные уголки — просто для того, чтобы мысль могла расти.

Белые вороны не спрашивают разрешения.

Есть смысл уже в том, что кто-то говорит «нет» и думает иначе.

Где можно идти не в ногу.

Где можно ошибаться.

Где можно летать — и даже разбить крыло, если хочется.

Странность — не неправильность.

Это топливо для идей.

Без него даже утренний кофе — всего лишь тёплая вода.

Мир стал безопаснее, удобнее, предсказуемее.

Но кто сказал, что жизнь — это только ровные тротуары?

Кто там шагает правой?

Левой! Левой! Левой!

И если вы вдруг почувствуете себя белой вороной — не прячьтесь.

Скорее всего, именно вы запускаете следующий тренд,

а остальные лишь снимут с вас кальку.

Из вашей идеи сделают бренд.

А шедевр — никогда.

«Мама, я не хулиган,

я — фигляр не очень умелый…»

Валентин Гафт

Читайте так же Агамали Мамедов: Агент 008 или Ставка на свободу… от образования