Молчание ягнят якутского кинематографа

Когда я пришел в кинотеатр «Лена», то увидел настолько совершенно разных людей, что в моем сознании они казались далекими от мира кино, живущими в совсем иной реальности, занятыми делами, не связанными ни с культурой, ни с искусством, ни с кино — но все они собрались вместе в холле этого кинотеатра. Возникло ощущение, что уже каждый пятый житель нашей республики как-то причастен к искусству кино. Это вызывало только гордость за своих соотечественников.

Сам тизер фильма привлек своим необычайным изяществом и красотой кадров — словно страницы гламурного журнала. Я предвкушал наконец увидеть картину, состоящую исключительно из специально продуманных, эстетически совершенных кадров. А когда я вышел из кинотеатра, подумал: якутское кино заслуживает лучших образцов, чем эта холодная и клиническая история о разрушенной семье, рассказанная сквозь призму беспощадного этического цинизма. Под маской психологического хоррора она скрывает тревожные, субъективные представления о гендерных ролях, материнстве и праве кино на вмешательство в интимное пространство семьи. Но реальность оказалась сложнее, чем подумалось в самом начале…

Насилие как системная проблема якутского общества

«Присутствие» обретает неожиданную документальную актуальность в контексте социальной реальности современной Якутии. Тема домашнего насилия, исследуемая режиссёром, находит своё трагическое отражение во всех слоях общества республики. Недавняя смерть студента в результате избиения в общежитии СВФУ (Северо-Восточного федерального университета) обнажила, что насилие и буллинг глубоко укоренены не только в семейных отношениях, но и в студенческой среде. От кампусов университетов насилие трансформируется в моббинг на рабочих местах, создавая континуум агрессии, охватывающий всё общество. Особенно тревожны случаи самоубийств молодых беременных студенток — жертв не только личных травм, но и системного давления и отсутствия поддержки.

Общество в целом демонстрирует глубокую болезнь — институциональную слепоту, когда горе, боль и насилие остаются под спудом, скрываются под установкой традиционного «не выносить сор из избы». Эта древняя мудрость, когда-то защищавшая честь семьи, в современных условиях становится механизмом защиты преступников и осуждения жертв.

Сюжет разворачивается в период пандемии COVID-19 — времени, когда домашний уют трансформировался для миллионов в ловушку, но режиссёр избирает для этого универсального контекста очень специфичную историю. Главная героиня — девушка, сведшая своё существование к нескольким квадратным метрам жилища, где её связь с мужем редуцирована до голосовых сообщений в мессенджер смартфона. Её муж в фильме предстаёт не как персонаж, а как конструкт — прекрасный принц, о котором зритель узнаёт лишь через дистанцированное восприятие главной героини.

Финальная сцена, где героиня разрезает халадай — якутское женское платье, семейную реликвию, передаваемую из поколения в поколение, — функционирует как метонимия убийства и разрыв с традиционными ценностями. Режиссёр предлагает зрителю интерпретировать этот символический жест как проекцию реального преступления. Дегтярёва стирает грань между воображением и действием, между психологической фантазией и криминалом.

Мать за кадром: жестокость как наследие

Пожалуй, наиболее проблемный элемент фильма — образ матери, существующей в воспоминаниях и видениях главной героини. Это не просто мёртвый родитель, встающий из глубин психики; это архетип деструктивной женской мощи, которая калечит своё потомство циклом боли.

Режиссёр трансформирует материнскую нежность в источник ужаса, присваивая ласке функцию насилия. Это парадоксальное сращивание ласки и страха конструирует у зрителя эмоциональную ассоциацию, при которой материнское участие предстаёт как потенциальное насилие. В фильме героиня в своём одиночестве общается с воображаемой соседской маленькой девочкой, воспитываемой и избиваемой своей одинокой матерью и встаёт перед выбором: продолжить цикл жестокости или разорвать его. Фильм предлагает единственный выход — полное отчуждение и изоляцию.

Такой образ материнской жестокости, однако, требует критического переосмысления в контексте традиционного якутского представления о материнстве. Вся якутская, и не только, культура, литература и философия воспевали мать как святыню, как источник безусловной любви и жертвы. Героиня Дегтярёвой становится антиподом этому архетипу — не защитницей, не хранительницей очага, а источником травмы и страха. Тем самым Дегтярёва инвертирует культурный архетип матери: от святыни — к источнику травмы.

Сцена с «принцессой» — одинокой девочкой, оторванной от реальности, помещённой в мир сказок о прекрасных принцах — становится риторическим вопросом о ценности материнского внимания вообще. В этом фильм косвенно воспроизводит культуру невмешательства: девочка остаётся одна, её страдание не видно, помощь не приходит — общество молчит.

Системное молчание и отсутствие профилактики

Проблема заключается в том, что якутское общество, по сути, выстроено на системе игнорирования и скрывания насилия. Трагедии в студенческой среде, случаи самоубийств беременных молодых женщин, домашние драмы — всё это не предаётся широкой общественной огласке. Система ориентирована не на профилактику и предупреждение подобных случаев, а на реактивное, запоздалое реагирование инцидентам, когда жертва уже мертва или травмирована. Эта система устарела, цинична и требует кардинального пересмотра на государственном уровне.

«Присутствие» Дегтярёвой, таким образом, становится не просто художественным высказыванием, а криком о необходимости разрушить деструктивное молчание. Однако фильм делает это в художественной форме, переводя системные проблемы на язык личного психологического триллера, где героиня не выбирает свой путь; она — лишь проводник архаических сил, матриархальных травм, психологических комплексов, а система остаётся невидимой в своей ответственности, способной лишь заполнять протокол.

Фильм открывает системную природу насилия в якутском обществе. Он словно говорит, что буллинг в студенческих общежитиях и моббинг на рабочих местах — это не частные психологические драмы, а симптомы больного общества, которое предпочитает молчание открытому диалогу и профилактике. Фильм ставит неудобные вопросы: почему общество молчит? Почему система не реагирует на трагедии? Почему молодые беременные студентки видят самоубийство как единственный выход?

Проблема в том, что якутская и российская аудитория рискует встретить этот фильм как триумф, не заметив его идеологической амбивалентности и не услышав его критического высказывания о системных проблемах общества. Фильм «Присутствие» призывает не торжествованию, а критическому разбирательству с системными проблемами республики, которая живёт под гнётом культуры молчания и отсутствия действительной профилактики насилия.

Читайте так же Внутренний хаос «Присутствия»

Все испытания только закалили меня: Эксклюзивное интервью правнучки великого поэта