Агамали Мамедов: Поезд через саванну

Туристический поезд шёл через африканскую саванну медленно, словно не хотел тревожить сгущающиеся сумерки. Вагонов было несколько. И все как будто из прошлой эпохи. Некоторые без привычных окон, словно ресторанная веранда. Именно эти вагоны были весьма популярны среди туристов, обзор шире и дышится легче. Молодежь бронировала в них места задолго до вояжа. О такой танцплощадке можно лишь мечтать.

За окнами (условно их так назовем) тянулась высокая жёлтая трава. Иногда появлялись гигантские акации — одинокие, как забытые зонтики. Но под ними никто не сидел. Дождей не было давно. Вдали лениво двигались жирафы. Они даже не оборачивались на яркие огни поезда, будто повидали их великое множество на своем веку. Все было обыденно и даже чуть грустно. Экая невидаль? Поезд в саванне.

Внутри вагона было совсем другое настроение. Здесь по полной «отрывалась» беззаботная молодежь. Удивительно, устают ли вообще когда-нибудь жизнерадостные студенты? Как это бывает у молодых эгоистов, веселье было демонстративным, шумным, безудержным. И почему все остальные/прочие почтенные путешественники должны быть свидетелями сего буйства?

Музыка гремела так, будто поезд ехал не по выжженной палящим солнцем африканской саванне, а по площадке какого-то грандиозного студенческого фестиваля. Изрядно «приняв», как же без этого, некогда однородная группа уже разделилась по интересам. Пивные банки катались по полу, кто-то, как ему казалось, пел, кто-то спорил, кто-то пытался танцевать прямо в проходе.

Пожилой мужчина в светлом льняном костюме с погашенной трубкой все это пока как-то терпел.

Он терпел первую песню.

Вторую.

На третьей один немец, вдохнув легкомысленных паров карнавального веселья, предпринял попытку танцевать фламенко. Не песня же.

Зрелище для пожилого мужчины в светлом льняном костюме стало уж слишком токсичным. Терпение его закончилось. Подобное ярмарочное буйство красок, движений и звуков было чуждым для него. Главное ведь — эстетика. Вкус… Вообще-то его терпению можно было еще позавидовать, все-таки много что дослушал и досмотрел.

— Простите, – сказал он, учтиво сняв шляпу, проводнику, – в этом поезде есть вагон, где ещё можно услышать собственные мысли?

Проводник, а он был тоже, судя по возрасту, человеком другой эпохи, грустно улыбнулся.

— Понимаю вас. Мы тоже страдаем от этого. Но… работа есть работа. Место для Вас непременно найдем. В самом конце состава. Вагон там не очень комфортный, и обзор не тот, но тишину гарантируем. Может, там Вам удастся услышать рев диких животных, – подмигнул проводник.

— Отлично, – сказал мужчина, надевая шляпу. – Значит, цивилизация ещё не совсем погибла. Кое-где еще ценят тишину и одиночество.

Последний вагон оказался почти пустым. Неужели? Тут жизнь не бурлила во все децибелы. Тут было тихо. Только мягкий стук колёс и далёкий гул праздника из других вагонов.

У окна при настольной лампе сидел человек с книгой. Когда вошёл новый пассажир, он поднял голову. Они, оба уже в очках, смотрели удивленно друг на друга несколько секунд.

— Салас?

— Дон Рафаэль?

Пауза.

Писатель медленно закрыл книгу.

— Вот уж не думал встретить вас… И где? В Африке.

Министр привычно, воспитание и манеры были безупречны, снял шляпу.

— Поверьте, Мигель. Я тоже не планировал эту встречу. Просто я сейчас на дипломатической службе, вот и воспользовался паузой. Но все-таки рад нашей встрече.

Они сели друг напротив друга.

Поезд слегка качнулся.

За окном медленно проплывала саванна. Они оба когда-то были докторантами Университета. Увлеченно зачитывались Ортега-и-Гассетом, Лоркой и Грамши. Входили в студенческие советы. Но друзьями не стали. Время разбросало их по разным пОлкам социальной витрины.

Когда-то дон Рафаэль Арсе был министром в одном из последних правительств Франко. И весьма ярким. Эрудированным. Но, разумеется, осторожным. Потому и министр.

Когда-то Мигель Салас написал роман, который власти сочли чересчур свободным. Роман был издан за границей. Но на родине он имел ошеломительный успех, можно сказать, произвел фурор. В Испанию его завозили нелегально, но внушительными тиражами. Это было явление, которое «затянуло» всех. Роман дон Мигеля хвалили и ругали, но читали все. Им зачитывались дерзкие студенты и въедливые журналисты, он был интересен многомудрой профессуре и здравомыслящим учителям. Казалось, наконец-то найдено единство. Общее начало. Хотя бы во вкусах. Сам Каудильо всегда с трибун вещал о единстве нации. Но, увы, как это нередко бывает, единство все понимали по-разному.

Роман неожиданно оказался сильнее министерства. Потому что не укладывался в абсолютно ясные просторы инструкций, прорисованные министрами.

Они не виделись почти 20 лет.

— Я слышал, Вас амнистировали, – сказал Арсе.

— Да. Вы сожалеете? Всего-то десяток-другой лет прошел. И сидел не так уж долго. Правда ведь?

— И всё же Вы не вернулись.

— Иногда родину лучше любить на расстоянии. Для здоровья полезнее.

Министр усмехнулся.

— Удобная форма. Снобизм невмешательства.

— А Вы всё ещё служите государству? Или Франко, которого нет? Как обычно бывает, вначале служат идее, затем — носителю идеи, а потом уже и себе.

— Иногда государство предпочитает служить мне, теперь я дипломат. В этакой почетной ссылке – министр растянул свои губы в ехидной улыбке. –  А Франко… вообще-то спас страну, одну из немногих в Европе, от катастрофы II мировой войны. И от разрухи гражданской войны, между прочим.

— И чем мы этому мешали? Книги и стихи способствовали разрухе? И чтоб не соединиться с фашистами, надо было провести мавританскую процедуру в культуре? Отсечь лишнее? Причем, что является лишним, решали, конечно, Вы.

— Вы писали книги, вы были на виду. Вам аплодировали. А мы писали инструкции, по которым приводили народ к спокойствию и благополучию. Вы сидели в кафе с чашечкой ароматного кофе и читали свои стихи. А кто-то тихо, исподволь, вел рутинную работу во имя нации. И эта работа не была публичной, не срывала оваций, но, поверьте, отнимала немало сил, была титанической и благородной, хотя и не всегда в белых перчатках.

— Белые перчатки на ваших руках никто и не ожидал… Зрение подвело?

— Грустно, но иначе не получилось. Пробовали. Да ведь и до нас тоже пытались. Исходный материал, видимо, был еще сыроват. Нужны были иные «рукавицы». Сейчас все отвергли. Прозрели.  Видимо … лимит на аплодисменты был исчерпан.

Салас грустно про себя усмехнулся:

— Опять материал. И это о людях…  Почему Вы все убеждены, что знаете лучше самого человека, как ему жить и думать? Каким ему следует быть? Сейчас же Вы экс-министр, но по-прежнему и сейчас убеждены, что поступали правильно?

В соседнем вагоне музыка стала ещё громче. Кто-то стучал бутылками по столу.  Кто-то кричал слова песни, которые уже никто не понимал.

Министр как раз собирался что-то сказать, когда поезд резко затормозил. Стакан на столике подпрыгнул.

Из соседнего вагона послышались крики:

— What happened?!

— Эй, остановка!

Через минуту половина туристов уже высыпала наружу.

Кто-то включил колонку прямо на рельсах. Кто-то продолжил танцевать. Смена площадки не привела к смене репертуара. Двое особенно весёлых англичан решили залезть на сцепку между вагонами. Весьма оригинальное место для танцев. И удобное.

Проводник бегал вдоль состава:

— Сеньоры! Пожалуйста! Нельзя выходить! Это небезопасно.

Его не слушали. Их нельзя было упрекнуть в лени или апатии. Они щедро делились с миром своей неуемной энергией и переполнявшими их эмоциями.

Министр медленно поднялся и с печалью в глазах посмотрел в окно.

Несколько туристов фотографировались прямо на рельсах. Один поднял бутылку и крикнул:

— Freedom trip!

Министр некоторое время молча смотрел на происходящее. Потом тихо сказал:

— Вот она.

Писатель повернул голову:

— Что?

Министр кивнул на разношерстную толпу, что-то поющих, кое-как танцующих, друг друга перекрикивающих и радостно на всем этом фоне фотографирующихся:

— Ваша свобода.

Салас некоторое время наблюдал за сценой. Потом пожал плечами:

— Нет.

— Нет?

— Это не свобода.

Министр усмехнулся:

— А что же?

Писатель посмотрел в окно:

— Молодость. Они пока ее так понимают.

Пауза.

— Она всегда немного глупая. Но этот период каждый проживает сам и для себя. По-своему. Повзрослев, они, к сожалению, тоже изменятся. Увы.

Министр снова посмотрел в окно.

— Иногда именно она — такая молодежь — и разрушает страны.

Салас покачал головой.

— Иногда она их и спасает. А серьезность молодежи зачастую еще более разрушительна.

Поезд вновь медленно тронулся. Будто отреагировал на слова писателя. Колёса снова начали равномерно стучать.

Салас взял со столика книгу.

Арсе посмотрел на обложку.

— Вы всё ещё носите с собой книги? – спросил он.

— Иногда полезно помнить, чем ты занимался раньше.

Министр немного помолчал.

— Ваш роман… первый.

Писатель поднял глаза.

— Да?

— Я его читал. Внимательно.

Пауза.

Салас усмехнулся.

— Любопытно. Обычно мои читатели не подписывают ордера на арест.

Министр слегка улыбнулся.

— Я читал его ночью. В кабинете. Там же, где днем писал инструкции. Но зарплату я получал за дневную работу.

— И как? Удобно весьма, не правда ли? Днем сослать, а вечером почитать. Причем одного и того же. Как же Вы выдерживали этот конфликт? Или его не было?

Арсе посмотрел в окно. Саванна медленно плыла мимо.

— Хорошая книга. Но все ли поняли ее?

Немного подумав, добавил:

— Именно поэтому она и была опасной.

Некоторое время они молчали. Сумерки сгустились как-то неожиданно, внезапно. За окном уже было не разобрать шагающих жирафов. Поезд продолжал равнодушно отстукивать ритм. Казалось, что и саванна живет в этом ритме.

Салас поднялся.

Министр кивнул.

— Вот наконец-то и поговорили. Когда-то я ждал этот разговор. О главном и… ни о чем. Спокойной ночи, Мигель.

— Каждый остается при своем, – усмехнулся министр. –  Спокойной ночи, дон Рафаэль.

Писатель задержался у двери.

— Знаете, – сказал он, – несмотря ни на что… я всё-таки верю в людей.

Министр ничего не ответил. Он тоже верил в людей. Но не во всех.

Салас вышел.

Дверь тихо закрылась.

Арсе некоторое время сидел неподвижно.

Поезд шёл через чёрную африканскую ночь.

Вздохнув, министр открыл свой чемодан. Среди аккуратно сложенных рубашек лежала старая книга. Он задумчиво провёл пальцем по потёртой обложке. На ней было написано: Miguel Salas. Министр долго смотрел на неё. Потом тихо сказал:

— Опасная книга. Правдивая. А кому она нужна Ваша правда, господин писатель?

Поезд монотонно следовал по маршруту. За окном ни огонька. Тьма.

А где-то в высокой траве сонные жирафы слушали этот шум колёс, и им было совершенно безразлично, кто именно управляет людьми. И есть ли у них право на мысль.

Читайте так же Почему современный город больше не нуждается в мужчинах? Мнение социолога

Доктор социологических наук, профессор Агамали МАМЕДОВ