Агамали Мамедов: Фауст XXL, или Продажа страха

Но две души живут во мне,

И обе не в ладу друг с другом.

Одна, как страсть любви, пылка

И жадно льнёт к земле всецело,

Другая вся за облака

Так и рванулась бы из тела.

Гете И. Фауст

I. Звонок из преисподней

Удалёнка приучила меня к одной пагубной привычке — не столько к лени, сколько к философскому презрению ко времени. Когда оно твоё, его не хочется отдавать никому — ни кафедре, ни студентам, ни даже собственной совести. Писал же всемудрый Сенека: «Все у нас чужое, мой друг Луций, лишь время наше».

Поэтому звонок в девять утра я не просто не услышал — я его проигнорировал на клеточном уровне. Телефон звенел, вибрировал, злился, стучал, словно в дверь бился сам коллективный Шеф с воплем: «На кафедру, бездельник!». Я перевернулся на другой бок, обнял подушку и почувствовал то блаженное чувство свободы, когда ты знаешь, что мир уже требует тебя, а ты — нет. Какое же это наслаждение, услышав будильник, торопливо прервать его и продолжить свой сон.

Но звонок не утихал. Он звенел с такой настойчивостью, будто там стоял сам прокурор Вселенной. И что-то требовал. А это уже серьезно. Последний раз со мной так поступал наш участковый, когда приносил повестку в военкомат. Правда, это было много лет назад. Тогда я тоже не открыл сразу. Сейчас, видимо, история решила поиграть в сиквел. А игры разные бывают, то быка заколют, то тореадора. То заберут куда-то, то забудут. На то и игра. И вся наша жиииизнь — Игра. Вздумалось даже пропеть, но настрой был не опереточным. Да и взрослый уже. Негоже.

Я, конечно, подумал, что это Шеф. Он любит ранние звонки — с хищным азартом старого замполита, который застал курсанта без галстука. Завкафедрой он стал по недоразумению, но в душе всегда оставался идеологом бетонного плаца. Говорят, диссертацию он защитил по теме: «Роль ленинских комнат в формировании сознательного патриотизма в условиях перехода к рыночной экономике». Не спрашивайте, как это возможно — просто поверьте. Чудеса бывают.

В его представлении работа — это не идеи, не научные статьи и не  творческое мышление. Работа — это когда все видны. Причем, все сразу. Пятнадцать человек в тесной комнате, шумно греющих мониторы и излучающих трудовую доблесть. А ещё он требует отчётность: «Сколько часов ты думал над проблемой?» — «Четыре». — «А почему не три?». Это не начальник, это Сфинкс с формой №2. Знает все.

В общем, трубку я всё же взял. Дожали. Вдруг действительно проверка, или, не дай Бог, новая методичка по проведению семинаров появилась. Но нет — женский голос, мягкий, уверенный, почти ласковый:

— С вами хочет поговорить Президент компании «ХХХХL Восточная Европа».

Я, честно говоря, проснулся только на слове «Президент». Жизнь-то налаживается!

Президент! Восточная Европа! Я автоматически втянул живот, поправил халат и постарался придать голосу оттенок делового баритона, хотя, судя по отражению в зеркале, выглядел я, мягко говоря, как человек, только что сбежавший из зума по психологии сна.

— Если вы не против, — продолжил голос, — за вами вышлют машину. К двенадцати удобно?

Удобно ли? (Так спрашивали меня лишь в день Донора. Вот там на один день я ощущал себя нужным.) Дорогая, для таких случаев у нас в народе есть одно слово — «великолепно»!

Правда, после того, как я повесил трубку, мысль медленно, как утренний туман, наполнила комнату: А с чего бы это? Я — доцент торгового и еще какого-то  вуза, автор трёх методичек (одна из них даже напечатана), преподаватель всех возможных дисциплин по психологии. Может, перепутали? Или, может, всё-таки звезда восходит — просто я о ней не знал? Зря я убрал радио из кухни. Может, там дикторы уже указ зачитали? А я по простоте своей (как обычно) в полном неведении.

Когда я в 12:10 вышел из дома (пять минут академической пунктуальности), у подъезда стоял чёрный «Линкольн». Водитель во фраке, белые перчатки, взгляд, в котором смешались скука и долгая служба господам. Я гордо направился к машине как человек, наконец-то попавший в правильный сюжет своей жизни.

Бабушки у подъезда замерли. Те самые, что когда-то видели, как меня забирали полицейские по делу о «подозрительных запахах из квартиры». Теперь — реванш. Болливуд отдыхает! Пусть видят: их бывший «подозрительный сосед» садится в Линкольн, и не абы как — с достоинством, будто всю жизнь на трамвай опоздать боялся, а лимузин вызывал.

Сел. Кожа, блеск, тишина, как в Мавзолее. Правда, я там не был. Но думаю — там именно так. Потом их (Мавзолеев) же много. Не зря же, великий Мавзол ассоциируется у нас лишь с мемориалами.

— Может, напитки? — спросил водитель.

Нет, все-таки я еду куда-то в Линкольне — очнулся я:

— А вы не скажете, какие именно напитки? — уточнил, помня, что всё великое начинается с мелочей.

— Любые, сэр.

Сэр! Да хоть «компот из шиповника», я бы согласился, если с титулом.

Мы ехали плавно, будто плыли в другую реальность. Трамвай желаний в форме Линкольна. Прикольно. Город за окном растворялся. Я уже не доцент — я персонаж. Главный герой корпоративного сна. Габитус мой уже принят элитой. И какой элитой?

Мелькнула мысль: может, это всё — шутка студентов? Решили отомстить за мои контрольные по психологии. Сняли пранк, потом выложат в TikTok: «Как мы сделали профессора амбассадором страха». Нет, не может быть. У студентов столько фантазии не найдётся — я же её лично убивал годами. Конспекты не дадут им мечтать. Nopasaran! Нужны ли нам Икары с Прометеями? Как-то и судьба их не очень баловала.

Минут через сорок я понял, что едем куда-то за пределы привычной топографии. Моя география определялась маршрутами трамвая — дом и работа. Этот альфа и омега моих «великих географических походов». А здесь явно все иное.

А вдруг это секта? Да еще и деструктивная? Или кастинг на ток-шоу? Или новая форма похоронного маркетинга? — «Вы пока ещё живы, но мы уже всё приготовили»…

Я бы не удивился. Хоть и преподаватель, но все-таки психолог.

II. Корпорация страха

На ресепшене меня встретила девушка — красивая, холодная, как витрина с ювелиркой. В её глазах было всё: «я видела таких, как вы», «вы мне неинтересны», «у меня премия за выдержку».

— Президент ждёт вас, — произнесла она с тем оттенком равнодушия, который стоит дороже любой улыбки.

Мы поднимались в лифте так долго, что я успел пройти все стадии: восторг, тревогу, самокритику, философское принятие.

На табло мигали цифры: 12… 17… 25… Я поймал себя на мысли, что это, пожалуй, символично — чем выше, тем меньше воздуха и тем дороже кофе. Сам бы не догадался, не поднимался выше пятого в нашей хрущевке. Где-то прочитал.

Двери открылись — и вот он, офис мечты: стекло, металл, запах денег и дорогого кондиционера. Всё звенит, блестит и дышит уверенностью.

Я даже на секунду пожалел, что не взял с собой тетрадки студентов — так, для контраста, чтобы не забыть, кто я есть на самом деле. Или мел.

И тут вошёл Он.

Президент. Президент корпорации. Не кто-либо.

Человек, у которого стрелки брюк могли резать бумагу, а блеск туфель способен был отражать моральные изъяны сотрудников. Всё в нём кричало: «я успешен, а ты — пока нет, но не отчаивайся. Мы рядом».

— Рад, очень рад! — сказал он голосом, который обычно принадлежит тем, кто никогда не бывает по-настоящему рад.

Он пожал руку. Мягко, сухо. Без души, но с уверенностью, что душа — неактуальна.

— Я изучил ваши работы, — произнёс он так, будто лично перелопатил полку библиотек.

Я кивнул. Пусть верит. Пусть вообще думает, что я открыл новую школу мысли, где страх лечат словом и кофе.

— Нам нужен специалист по вашему профилю. Мы предлагаем вам место старшего советника. Зарплата — семь тысяч евро.

Семь тысяч. Сдержаться бы, только сдержаться. Не прыгнуть ему на шею.

Я даже не сразу понял, что это валюта, а не уровень сахара.

Он продолжил:

— Ничего сложного. Мы — консалтинговая корпорация. Продвижение, реклама, коммуникации.

— А я чем могу быть полезен? — робко спросил я, уже чувствуя, как совесть тихо пакует чемодан. Семь тысяч помогали мне побыстрее паковать все остатки интеллигентности в чемодан.

— Мы продаём страх, — сказал он просто. И весьма буднично. Типа, вчера это был цемент, а сегодня страх. Экая невидаль.

— Простите, что именно?

Такое надо точно переспросить — мелькнуло у меня.

— Страх. Ваш профиль ведь — психология страха? Вот и отлично. Научный подход плюс медиа — бомба.

Он сел, закурил сигару. Дым пошёл кольцами, как в старых фильмах про шпионов, где герои продавали родину в бархатном кресле. И соблазнительные красавицы (хотя, на мой взгляд, так себе) подавали им виски и обязательно сигары.

— Люди, — сказал он, — хотят бояться. Это делает их живыми. Но чтобы они боялись правильно, нужен кто-то, кто объяснит им, чего именно надо бояться. Понимаете?

Я промолчал. Вроде бы понимал. Еще в студенческие годы внимательно изучил пьесу Афиногенова «Страх». Даже писал о непростой судьбе этой пьесы и автора. Но… сам внутренне сжался. И вроде бы затошнило. А это первый признак страха.

— Ваши коллеги уже работают с нами. Один создал панику вокруг дефицита гречки. Другой — вокруг витаминов. А третий вообще продал маски по цене чёрной икры. Все при деле. Все зарабатывают своими компетенциями. Мы их называем апостолами ужаса.

Он улыбнулся. Вежливо, хищно.

— Вы же не из трусливых, профессор?

— Доцент, — машинально поправил я.

— Тем более! Скромность украшает. Пока вы доцент. И это, заметьте, не преграда для вашей карьеры.

Он подошёл к окну, посмотрел вниз, где улица текла муравейником машин и жизней.

— Вон они, ваши слушатели. Им нужно объяснить, что любой сосед — опасность. Что безопасность — лишь в изоляции. Что истина — в нашем бренде. Вы ведь умеете убеждать?

— Иногда. На экзаменах.

— То-то и оно! Пугайте, как пугаете студентов, только теперь за деньги.

Я почувствовал, как где-то внутри, между рёбрами, кто-то тихо смеётся. Может, это совесть? Не запаковал, что ли, чемодан? Может, просто желудок?

— Мы сделаем вас звездой. Телевизионные эфиры, интервью, книги. Всё под контролем. Главное — не думайте. Мы думаем за вас.

И тут я понял: это и есть контракт. Без чертей, без крови, без готики.

Фауст XXI века подписывает не пером, а взглядом.

— Согласны? — спросил он.

Я хотел сказать: «Нет». Но губы почему-то произнесли:

— Мне нужно два дня подумать.

— Разумеется, — сказал Президент, улыбаясь, как акула, которая отпускает добычу ради спортивного интереса. — Но поверьте, профессор, вы уже с нами.

По дороге обратно я ловил своё отражение в стекле лимузина. Оно мне не нравилось. Не стекло, а то, что в нем отражалось. Очень не нравилось.

Как будто кто-то чуть сместил фокус, заменив мои глаза на чужие. Без чемодана с совестью, глаза стали наглее, что ли.

Снаружи всё те же улицы, те же люди. А внутри — уже другой я. Тот, кто видел, как легко продать страх и как трудно потом вернуть уважение к себе.

Но это, как говорится, всего лишь начало. Увы.

III. Два дня до конца

Дома меня встретила тишина.

Та самая, липкая, тревожная тишина, которая обычно живет в квартирах холостяков и библиотекарей. На столе — чашка вчерашнего кофе. В ней — отражение человека, который вроде бы всё ещё я, но уже слегка… предоплаченный.

Я включил свет. Лампочка моргнула, как будто оценила меня и решила — ладно, заслужил.

Пахло пылью, несданными курсовыми и психологией без прикрытия.

Первым делом я, конечно, закурил — сигару, корпоративную, из подарочного футляра. Уже. Сигара пахла властью и вызывала лёгкое отвращение. Каждый вдох был подобен клятве в чужом храме.

Семь тысяч евро. Семь тысяч причин не быть собой.

План был прост: два дня на раздумья. За это время я должен решить — стать знаменитым или остаться честным. Ну, или хотя бы приличным, пусть и бедным. Или делать то, что они сказали, но без удовольствия. Однако с каждой затяжкой сигары (мне попались что-то крепкие) в голове росло подозрение: решение уже принято, просто я не в курсе.

Телефон зазвонил. Я надеялся, что это опять та девушка из компании — голос утреннего искушения. Но, конечно же, нет.

Шеф.

— Алло, — произнёс я тоном, достойным героя дешёвой трагедии.

— Это что за история, — взревел он без приветствия, — с зачётом у этого… ну, ты понял! Из прокуратуры звонили!

У Шефа было уникальное дарование — даже простое «здравствуй» звучало, как крутое обвинение.

— А что с зачётом? — спросил я осторожно.

— Говорят, ты не поставил. А он у нас, как выясняется, с нетрадиционной ориентацией! Теперь шум, жалобы, проверка! Ты хочешь, чтоб нас всех прикрыли!?

Я замолчал. Мир внезапно обрел оттенок корпоративного сарказма.

Шеф продолжал:

— Ты как психолог должен понимать — сейчас нельзя никого обижать! Ты бы лучше пресс-релиз написал, что кафедра поддерживает всех и каждого! Мы всей кафедрой стараемся найти подход к каждому. Индивидуальный.

Я представил, как пишу релиз о поддержке всего живого, в том числе грибов, пауков и студентов-агностиков. Представил и вдруг понял: сценарий, предложенный Президентом, уже начался.

Скандал.

Резонанс.

Идеальный старт для будущего гуру страха.

Всё складывалось чересчур гладко, как будто сценарист где-то рядом потягивает латте и улыбается.

Я сказал Шефу, что «разберусь» — универсальное слово, означающее: ничего делать не буду, но всем покажется, что я в процессе.

Положив трубку, я посмотрел в окно. Обязательно разберусь. Но, в первую очередь, со своими тараканами. Только не лезьте мне душу со своими нравоучениями.

Серый город дышал усталостью. Люди шли куда-то, каждый со своим маленьким страхом под мышкой. И вдруг я понял — они уже купили то, что я ещё даже не продал.

Я просто опоздал на рынок.

Пошёл на кухню, налил себе кофе. Настоящий, не корпоративный.

Открыл ноутбук. В почте — письмо от компании. Тема: «Ваш личный бренд. Шаг 1: страх как товар».

Внизу — подпись: «Добро пожаловать в семью».

Без даты. Без времени.

Как будто письмо существовало всегда.

Я выключил ноутбук.

Сел.

Молчал.

Ночь за окном была густой и равнодушной.

На стене тикали часы — как счётчик до конца рассрочки совести.

Два дня.

Всё ещё есть. Формально.

Я попытался заснуть, но сон не приходил. Только мысли приходили — толпой, шумной, требовательной. Каждая шептала что-то вроде: «Ну что ты теряешь? Всего лишь остатки себя».

Под утро я всё-таки задремал. И приснилось мне, будто стою я в огромном зале — с зеркальными стенами и мягким светом. Везде мои отражения. Сотни. Тысячи. Все улыбаются. Все говорят хором:

— Страх продаётся лучше, чем надежда.

Я проснулся в холодном поту. Телефон уже раскалялся. Наверное, снова они.

Я не взял трубку.

Я просто сидел.

Смотрел на кипу тетрадей — тех самых, что студенты сдавали по психологии.

На одной сверху было написано неуверенным почерком: «Страх — это когда ты знаешь, что можно поступить правильно, но не хочешь».

Я усмехнулся.

Вот ведь… гений недоучившийся.

Снова зазвонил телефон.

На дисплее — неизвестный номер.

Я уже знал, чей.

И всё-таки взял.

— Ну что, профессор? — спросил знакомый голос.

— Доцент, — машинально поправил я.

— Уже нет, — мягко произнес Президент. — Добро пожаловать в корпорацию.

И связь оборвалась.

Эпилог

Наутро я снова проснулся от звонка.

Но теперь — не телефона.

Кто-то звонил и стучал в дверь.

Ровно, настойчиво.

Как тогда, много лет назад, когда приносили повестку.

Я усмехнулся. Подумал: «Может, теперь не в военкомат, а в администраторы страха?»

Всё-таки жизнь — странная штука.

Иногда тебе дают два дня на раздумья.

А потом выясняется, что решение приняли ещё до твоего рождения.

В меня вместятся оба мира, но в этот мир я не вмещусь:Я суть, я не имею места — и в бытие я невмещусь.Всё то, что было, есть и будет, — всёвоплощается во мне,Не спрашивай! Иди за мною. Я вобъясненья не вмещусь.Насими, азербайджанский поэт-мистик, XIV век

Агамали Мамедов: Царь, что время пленил. Из Персидских клинописей эпохи Титанов